Жалкий поселок. Галионы поднимают паруса

Галионы его католического величества Карла V, императора «Священной Римской империи», короля «Индий, материков и моря-океана», стояли на якорях.

По правде говоря, эта довольно глубокая и относительно укрытая бухта, которой сам Христофор Колумб дал имя Пуэрто-Бельо (Портобело), не располагала никакими портовыми сооружениями, и суда бросали якорь прямо на рейде. Не было здесь и поселения, которое могло бы именоваться портовым городом. Тем не менее Пуэрто-Бельо стал традиционной промежуточной гаванью на Дарьенском перешейке, который мы теперь называем Панамским.

Над тропическим лесом, лачугами и бараками, вытянувшимися вдоль берега, занималось утро. Тали, прикрепленные к фок-мачтам, скрипели под тяжестью последних партий груза, поднимаемых на борт. Шлюпки, груженные товарами, сновали между берегом и тремя большими судами – «Санта-Ана», «Нуэстра сеньора де ла консепсьон» и «Маргаритой» (вместимостью до 600 тонн).

«Санта-Ана» несла вымпел генерал-капитана флотилии дона Франсиско Родригеса. Над «Маргаритой» реял адмиральский флаг – на ее борту находился адмирал Гаспар де Варгас. Все эти корабли были так перегружены, что легко мог ли пойти ко дну.

С берега доносились окрики солдат и вопли индейцев, которых побоями заставляли переносить последние грузы на борт кораблей, готовых поднять паруса.

Костры еще дымились, пьяные моряки, спотыкаясь и пошатываясь, бродили между лачугами и деревянными бараками. Оргия продолжалась всю ночь. Всякий раз, когда отплывала флотилия, нескончаемые попойки сопровождались азартными играми, во время которых люди теряли целые состояния. Они дрались на ножах и шпагах из-за жалких беззубых девок, вывезенных из Европы, или из-за индианок, еще сохранивших красоту и превращенных в рабынь.

Так случалось постоянно, когда галионы флотилии раз в год бросали якоря на рейде Пуэрто-Бельо. В течение по меньшей мере трех недель горстка испанцев предавалась здесь массовому безумию среди груд продовольственных припасов и товаров, завезенных из Испании, мешков с золотыми и серебряными слитками. Богатства, насильственно отторгнутые у этой враждебной земли, должны были пересечь Атлантику, чтобы поддержать великолепие его католического величества и позволить ему сокрушать неверных и еретиков.

Пуэрто-Бельо был в те времена жалким поселком, почти безлюдным в течение всего года. Необычайное оживление воцарялось здесь только с прибытием галионов. На открывшейся в эти дни шумной ярмарке серебряные слитки раскладывались посреди улицы прямо на земле. Инструменты, оружие, одежда, доставляемые из Европы в незначительном количестве, обменивались на кукурузу, какао, индиго, дерево кампече... С отплытием галионов Пуэрто-Бельо сразу погружался в нищету и спячку изоляции.



Корабли доставили из метрополии ничтожное количество товаров немного одеял, камзолов, сапог, но в основном вино, мечи, пики, круглые щиты и тысячи свечей, которые пользовались большим спросом у испанских переселенцев. Колония сжигала ежегодно две тысячи центнеров воска, завозившегося из Испании. Все это было сгружено прямо на землю между хижинами. Но, несмотря на солдат, охранявших товары, лучшие вещи были уже похищены, так как у колонистов не было ни одежды, ни обуви. По закону они не имели права ни изготовлять нужные им товары, ни покупать их у французов, англичан и голландцев, которые занимались контрабандой на всем побережье. Дело в том, что испанский король закрепил за собой монополию внешней торговли с Вест-Индией. Его королевское величество запретило колонистам заниматься какими бы то ни было ремеслами, хотя бы самыми простыми. Запрещалось ткать, шить одежду, изготовлять обувь и посуду, сеять хлебные злаки. Искоренили и всю виноградную лозу. Даже одежду для индейцев завозили из Испании. Чтобы колонисты не ходили разутыми, королю следовало бы доставлять им с родины достаточное количество обуви, наладив там ее изготовление. К тому же у короля не хватало и судов для снабжения авантюристов, рассеявшихся по огромной территории Нового Света, откуда они извлекали тонны золота и серебра.

Если эти благородные металлы и попадали в руки испанцев в благоприятный для навигации сезон, они никогда не доставлялись заблаговременно в атлантические порты из-за боязни набега флибустьеров. Как только часть флотилии Материка приставала к берегам Нового Света в Картахене, оттуда срочно посылали курьеров в Панаму, Гуаякиль и Лиму, чтобы оповестить флотилию Тихоокеанского побережья. Все суда из Арики, Аутофагасты, Кокимбо и Вальпараисо собирались в Кальяо, порте Лимы. Они выкачивали золото, драгоценные камни и другие богатства из отдаленных сказочных стран, которые входили ранее в состав государства инков, — из Перу и Чили, покоренных Кортесом, откуда Испания уже извлекла огромные богатства. Нагруженные сокровищами галионы Южного моря, которое мы называем теперь Тихим океаном, поднимали паруса в Кальяо, держа путь в Панаму. Рейс продолжался три недели. В Панаме тяжелые кожаные мешки, наполненные серебряными грубо обработанными слитками и золотыми монетами, навьючивались на мулов. Многочисленный и хорошо вооруженный конвой затрачивал обычно 22 дня на пересечение Дарьенского перешейка, удачно избегая засады индейцев и прокладывая себе путь в лесу, где после каждого тропического ливня неизвестные европейцам растения заполоняли все тропы, скрывая следы человека. Но куда опаснее индейцев были такие враги, как дизентерия, малярия и желтая лихорадка. Они косили европейцев, высадившихся на новый материк. Гигиена и медицина не мог ли обеспечить в те времена действенную защиту от новых недугов, обрушившихся на переселенцев. Испанцы под экватором вели тот же образ жизни, что в Мадриде или Севилье: пили и ели все, что им заблагорассудится, и истекали потом под своими кольчугами и шлемами. Знатные сеньоры сходили на берег в вышитых камзолах, шелковых штанах и башмаках с серебряными пряжками.

Поражающий контраст наблюдался между жалким физическим состоянием этих людей и огромными богатствами, сосредоточенными в их руках; между смертью, угрожавшей им со всех сторон, и потоком золота и серебра, который они направляли с одного конца континента на другой и грузили на корабли. На судах того времени скоплялись огромные богатства, но плавание на них превращалось в сплошной кошмар.

Мешки с золотыми и серебряными слитками в форме дисков, некогда сиявших на солнце поместили в сокровищницу галиона «Санта-Ана», флагманского корабля флотилии. Сокровищница эта находилась в самой нижней, обитой железом части трюма, где десять человек несли постоянное дежурство почти в полной темноте. Попасть в эту камеру можно было только через единственный люк из капитанской каюты. Королевские чиновники пересчитали один за другим все мешки, открыли их и взвесили новенькие золотые монеты с отчеканенным на них крестом и надписью «Потоси». Это чарующее название носили перуанские рудники, снабжавшие Европу сказочным количеством драгоценного металла. И действительно, перед отправкой в Европу золото немедленно поступало на счет короля в виде золотых монет, отчеканенных на монетных дворах Америки. Такие дворы имелись не только в Потоси, но и в Лиме, Мехико и Санта-Фе (Богота). Первый из них, кажется, был основан в Санто-Доминго на острове Эспаньола (Гаити), а второй в Мехико в 1536 году.

Огромное количество жемчуга было доставлено на борт «Маргариты», чем как бы оправдывалось ее название. С кораблей на берег Пуэрто-Бельо уже доносились первые песни. То были церковные гимны. Вначале исполнялись утренние кантаты, которые монахи заставляли распевать всех пассажиров, включая солдат и экипаж галиона. Вскоре главный священник флотилии на задней надстройке адмиральского корабля начнет служить мессу, как он это делает ежедневно. Распевать кантаты приходится и при маневрах, весьма изнурительных для моряков. Ведь мачты галионов несли на себе то, что тогда называли «деревьями» (рангоутами) прямых парусов, а паруса отличались огромными размерами, ибо секрет деления парусов судна был тогда неизвестен. Чтобы поднимать всю эту парусину вручную, требовались огромные усилия. На парусах красовался Иерусалимский крест, то есть геральдический крюковый крест, эмблема Испании.

Для возвращения в Европу галионам не хватало людей. Их команды не были укомплектованы из-за дезертирства и болезней. К тому же в экипажах кораблей почти не было опытных моряков. Преобладали нищие, бродяги и даже пленники, в спешке набранные в разных портах. Моряки, захватив фал огромного грота, поднимали парус, ритмично раскачивая его в такт церковному пению. Поверхность грота можно было увеличить, добавив еще две полосы парусины. Два ряда латинских букв: А. V. М. G. Р. красовались на нижней кромке грота и на дополнительной полосе. Буквы эти означали: Ave Maria gracia plena. Двойная выгода: устранялась возможность ошибки при сложном маневре и обеспечивалось покровительство Святой девы. Другие матросы выбирали брашпилем последний чугунный якорь длиной более четырех метров и весом 2000 фунтов.

Медленно паруса большого корабля наполнялись слабым ветром, и, хотя паруса надувались, галион едва продвигался вперед, и рулевой прилагал все усилия, чтобы направить форштевень в фарватер. Тяжелое судно очень плохо слушалось руля. Этот галион, как и все тяжеловесные суда, ходившие в Америку, подчинялся лишь парусным маневрам. Четыре мачты позволяли судну идти только курсом фордевинд и галфвинд, но небольшой прямой парус на бушприте в носовой части судна и треугольный в кормовой открывали перед искусным капитаном и лоцманом дополнительные возможности для маневрирования. На самом конце палубы «Санта-Аны» был водружен кормовой фонарь: чугунная плитка, украшенная ветвевидным орнаментом художественной чеканки. Кормовой фонарь был отличительным знаком флагманского судна. Только корабль генерал-капитана флотилии пользовался привилегией нести на борту постоянный огонь. Другие суда не имели права зажигать никаких постоянных огней на открытом воздухе. Даже в каютах и кубриках не разрешалось зажигать ночью ни лампы, ни свечи. Единственный фонарь помещался над компасом в «битакоре» — предшественнице нактоуза, ибо галионам постоянно угрожали пожары.