Мария Магдалина: вождь египетского культа

Поскольку большинство людей автоматически предпо­лагают, что Иисус был евреем из Галилеи, никто не искал иных свидетельств — а если бы кто-нибудь поискал их, то был бы за это вознагражден. Помимо Иоанна Крестите­ля и почти точно Марии Магдалины в его окружении были и другие, кто, по всей вероятности, пришел из Егип­та. Еврейско-христианский автор середины II века Гегесиппус писал о Клепе из Нового Завета, чья жена (или дочь) Мария присутствовала при распятии со своим бра­том Иосифом, мужем Марии.

Десмонд Стюарт указыва­ет, что Клепа — это арамейская форма имени Клеопатр, мужская форма от Клеопатры — необычное имя для ев­рея. Если этот так, что дядя со стороны приемного отца Иисуса ведет свое происхождение из Египта, что означа­ет семейные связи с этой страной в течение, по меньшей мере, одного поколения ко времени появления на свет этого родственника.

В собственных словах Иисуса можно найти указания на то, что он чужестранец, поскольку, по словам Стюар­та, он использует метафоры, которые чужды галилеянам и свидетельствуют явно не о крестьянском происхожде­нии. В Евангелии от Матфея (5:14—16) он говорит: «Вы — свет мира... Не может укрыться город, стоящий на верху горы», но Стюарт замечает, что город на холме вряд ли расположен в Галилее, поскольку все населенные пункты гам находятся по берегам озера. Более того, сам факт, что Иисус не упоминает ни одного крупного галилей­ского города, показывает, что он с этим районом был не­знаком, а может быть, не знаком и с Палестиной в целом. В любом случае, он выглядит отличающимся от других галилеян, хотя над Симоном Петром насмехаются из-за его сельского акцента, ни о каком акценте Иисуса не упо­минается. В некоторых важнейших текстах I века указы­вается, что он был «иного» происхождения. В Талмуде он назван «египетским колдуном», а собственные слова Иисуса показывают, что он был хорошо знаком с египет­скими концепциями и стилем выражения.

Знаменитые слова его, которые часто можно видеть на входе в храм — «Придите ко мне, страждущие, и я уте­шу вас», выражающие божественную любовь, к сожале­нию, придуманы не Христом. Если он говорил их, то это была цитата, эта фраза — слово в слово высечена над вхо­дом со стороны Нила в храм Исиды, которому ко време­ни Иисуса уже было несколько сотен лет. Аналогичным образом его метафора относительно зерен пшеницы: «Ис­тинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода», без сомнения, происходит из образного ряда Осириса. И наиболее загадочная фраза «В доме Отца Моего обителей много», которую часто переводят в современных вариантах Библии как «ком­нат», является отрывком, прямо заимствованным из еги­петской «Книги Мертвых».

Есть еще один пример египетских корней Иисуса, хотя и несколько удивительный. Согласно общепринято­му мнению, Иисус дал своим ученикам только одну точ­ную формулировку молитвы, которая известна всем как «Отче наш, сущий на небесах! да святится имя Твое» и так далее по тексту Библии. Однако эта самая христиан­ская из молитв имеет неожиданную историю: несмотря на общепринятое мнение, эти слова выдумал не Христос, поскольку это слегка подправленный вариант древней молитвы, обращенной к Осирису-Амону, которая начинается: «Амон, Амон, ты на небесах...» Христиан­ский обычай завершать каждую молитву словом «Аминь», с одной стороны, восходит к еврейскому слову, которое переводится как «истинно так», но, с другой стороны, связан с египетским обычаем троекратного повторения имени бога «Амон, Амон, Амон...». Но и это не все. Слова этой молитвы дошли до нас не впрямую, но еще через одну ступень, поскольку в Библии утверждается, что в этой форме она была дана Иоанном Крестителем. (Следствия этого мы обсудим в следующей главе.) Кто же «Отче» в молитве, обращенной к Богу? Иисус ли это, или языческий бог Амон, или же Иоанн Креститель?

Вы видите, что вырисовывается совсем иной образ Иисуса, отличающийся от объекта обожания и поклоне­ния Церкви. Но не клевета ли все это, обычный результат невежества и враждебности по отношению к новому, страстному учителю? В конечном итоге враги всегда с удовольствием проклинают совершенно невинных, по­этому Иисус Бог, Христос божественный стал объектом безжалостной кампании со стороны тех, кто хочет об­лить грязью его память. Однако это не один или два враждебных выпада в адрес реального человека, но ог­ромное количество комментариев, требующих дальней­шего исследования. При ближайшем рассмотрении, до­пуская, что нападки были необъективными, получается, что Иисус был, конечно, иностранцем — из Египта, хотя этнически и был евреем, — но, что поразительно, в реаль­ности был довольно неприятным человеком.

Главным в миссии Иисуса были чудеса — мгновенное исцеление, хождение по водам и воскрешение из мерт­вых, — что служило подкреплением проповеди его учения и обожествления, привлекая массы. (Знаменательно, что всякие действия с трупами явно не еврейский обычай, поскольку все, связанное с могилой, считалось у них не­чистым и проклятым. С другой стороны, египтяне изве­стны своими торжественными ритуалами в отношении мертвых.) Возможно, после предварительного зажига­тельного танца черной Марии Магдалины в цепях, как это было с ее этнической сестрой Еленой, группа Иисуса входила в деревню и на короткое время устраивала гран­диозное шоу, торжественно изгоняя демонов и возвра­щая хромым способность ходить. Каждое из этих чудес — и загадочное поведение Иисуса, например письмена на песке — идет от тех же традиций чудес египетских вол­шебников, которыми они завлекали массы за границей, а иногда и пересекая ее.



Мортон Смит в своей книге «Иисус Волшебник» (1978) указывает, что даже семья Иисуса скептически относилась к его способности творить чудеса — вплоть до того, что они пытались ограничить его дееспособность на основании того, что он безумец. Концепция эта, заключающаяся том, что Благословенная Богородица пытается ограничить деяния сына своего Иисуса, Богом избранного Мессии, на том основании, что он представ­ляет собой угрозу для себя и других, выглядит чрезвы­чайно необычной! Неудивительно, что Иисус отплатил семье тем же, сказав, например, когда она со своими деть­ми хотела видеть его: «Он сказал им в ответ: Матерь Моя и братья Мои суть слушающие слово Божие и исполняю­щие его». Выглядит это странно, учитывая то обстоя­тельство, что он считается примером сыновней любви, ни одного доказательства которой нет. Он также требу­ет от учеников прямого неуважения к родителям в отли­чие от закона Моисея: «Если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником».

Интересно, что он призывает нас ненавидеть наши жизни — печальная гностическая ошибка, — что выгля­дит явной неблагодарностью по отношению к Богу-твор­цу и противоречит его собственному указанию «возлюби ближнего своего, как самого себя». Такая любовь ничего не стоит.

Все равно Иисус считается защитником бедных и уг­нетенных, обещая, что «нищие духом» будут благосло­венны... поскольку их есть «Царствие Небесное», что весьма радостно для миллионов, которые никогда не по­лучат защиты от несправедливости, но знают о вознаграждении в неопределенном будущем. Отбросив непочтительность, остановимся на неизбежной мысли, что, если бы Царствие Небесное пришло завтра, «нищие ду­хом», конечно, были бы последними, кто будет жаловать­ся, если обещанное вознаграждение не материализуется.

Эта странная, сбивающая с толку личность, которая иногда изображается как скучная добродетель, «нежный Иисус, смиренный и мягкий», столь любимый сентимен­тальными викторианцами, выступает также непоколеби­мым защитником детей, прямо заявляя: «А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему жерновный камень на шею и бросили его в море». На первый взгляд заявление вы­глядит обоснованным, заботливым и сострадательным, поскольку он обещает ужасное наказание тем, кто причиняет боль невинным детям, возможно — прочтем между строк — совратителям детей? Конечно, будь то окончательное заявление, оно было бы похвальным и утешающим, но есть одна зацепка: отметьте фразу «ма­лых сих, верующих в Меня»: другими словами, он за щищает детей только своего культа, не распространяя защиту на любого другого ребенка. Аналогично Марк рассказывает, как Иисус взял маленького ребенка в руки и сказал: «Кто примет одно из таких детей во имя Мое, тот принимает Меня...», подразумевая, что приветство­вать дитя по каким-либо другим причинам есть деяние не такое уже похвальное.

Как только сняты шоры христианской пропаганды, то на удивление легко можно заметить, что Иисус представ­ляет собой типичного лидера культа, отвечающего мно­гим требованиям, сформулированным современными христианскими борцами с культами. Общепризнанные характеристики, по которым можно опознать опасных лидеров культов, включают характерные черты, связан­ные с доминирующей или харизматической личностью вождя, требующего порвать всякие отношения с семьей, отдать в общую казну имущество и деньги. Вождь может также провозгласить себя Богом или сыном Бога, уверяя, что если падет жертвой, то вернется во славе и подгото­вит своих последователей к такой же судьбе, обещая бла­женное воссоединение в будущей жизни. У наших бор­цов с культами, кажется, совсем отсутствует чувство иронии.

Теологи давно спорят по извечному вопросу: было ли у Иисуса намерение стать Богом или же он стал им в ре­зультате последующей пропагандистской кампании, ор­ганизованной Павлом? Судя по Новому Завету, сомне­ний нет, Иисус никогда не преуменьшал своего статуса: в тексте нет ничего, что характеризовало бы его как скромного или смиренного человека. Как мы видели, даже дети имели право на его защиту только в случае веры в его божественность, а следующие строки только усиливают это впечатление: «Я есмь дверь: кто войдет Мною, то спасется», «... отныне узрите Сына Челове­ческого, сидящего одесную силы и грядущего на облаках небесных», «Ибо как Отец воскрешает мертвых и ожив­ляет, так и Сын оживляет, кого хочет», «Кто не чтит Сына, тот не чтит и Отца, пославшего Его». Иисус учил своих последователей тому, как вести себя в этом мире, но никогда не упускал возможности подчеркнуть свой божественный статус. Конечно, такие слова вправе про­износить только уста подлинного Бога, но если он был просто отпрыском-безотцовщиной Марии-прелюбодей­ки и бывшего египетского свинопаса, то слова выглядят уже слишком громкими.

В словах Иисуса есть и политическая составляющая — ассоциация с зелотами и сикариями, или террористами, и заявление «Не мир принес я вам, но меч». Он — или се­мейство из Вифании — готовились к тому, чтобы были выполнены определенные пророчества Ветхого Завета: он пришел из Египта, въехал в Иерусалим на осле и так далее, хотя в качестве давно ожидаемого еврейского мес­сии он потерпел полное поражение, поскольку смерть на кресте никогда не была предусмотрена пророчествами для такой роли. Мессия должен был быть главным рели­гиозным и военным вождем, который поднимется и унич­тожит римских оккупантов, возглавив огромную победоносную армию. А в данном случае мы имеем дело с претендентом, который якшается с грешниками и путе­шествует с женщинами (по меньшей мере, одна из кото­рых черная язычница), являясь центром скандала везде, где бы ни появился.

Можно возразить, что гордые и предубежденные ев­реи никогда не пошли бы массами за египтянином, даже принадлежащим к их собственной религии. Сама прак­тика иудаизма направлена на поддержание ужаса перед рабством египетским и чувством великой радости Исхода, освободившего их. Даже слова и жесты ежегодной Пасхи полны воспоминаний о том отдаленном дне, когда Яхве наслал на их хозяев чуму и ужас, когда Моисей вел их к свободе через пустыню. Вместе с тем, весьма любопытен тот факт, что египтянин возглавлял восстание в Палестине в I веке. В «Иудейской войне» Иосиф Флавий рассказывает о личности, известной как Египтянин, который собрал большую армию евреев, чтобы свергнуть власть римлян. Называя этого таинственного человека «фальшивым пророком», историк пишет:

«По прибытии в страну этот человек, мошенник, ко­торый изображал господина, собрал около 30 000 про­стофиль, привел их к Масличной горе и оттуда был готов к нападению на Иерусалим, чтобы уничтожить римский гарнизон и захватить верховную власть вместе со своими сотоварищами в качестве телохра­нителей».

Хотя возникает искушение примерить на эту лич­ность образ Иисуса, даты этого не позволяют: Египтя­нин повел свою армию против ненавистных римлян приблизительно через двадцать лет после того, как Иисус умер. Но, тем не менее, здесь есть интригующая связь с христианством, поскольку в тот момент, когда римляне спасли Павла от разъяренной толпы, капитан стражи спросил его: «Не ты ли тот Египтянин, что взбун­товался когда-то и увел около 4000 террористов в пус­тыню?» (Отметим, что армия Египтянина несколько сократилась сравнительно с дутыми цифрами Иосифа Флавия.) Павел нервно ответил: «Я еврей из Тарса...» Но «террористами» были сикарии, группа, в которую входил Иуда, а с ним Иисус был очень близок. В Новом Завете нет ни одного слова, указывающего на то, что он уговаривал сикариев или зелотов среди своих последова­телей отказаться от своих насильственных планов или просто не одобрял их дело.

Более или менее близкие к тем временам описания Иисуса уменьшают его не только по значимости, но и по физической величине. Для нас он всегда остается фигурой грандиозной как метафорически, так и буквально — бла­городная, рослая фигура молодого Леонардо да Винчи, — поэтому поражает совершенно иное его описание. Круп­ный античный критик христианства неоплатоник Цельс писал ок. 180 года об Иисусе: «говорят... маленький, уродливый и ничем не выделяющийся», хотя ясно, что он должен был быть наделен характерными чертами лидера культа с огромной харизмой и доминирующей лич­ностью. Некоторые авторы изображают как обжору и пьяницу — хотя, может быть, это просто результат сравнения его с аскетом Иоанном Крестителем.

Не была ли эта враждебность по отношению к Иисусу проявлением общего восприятия I века социальных изго­ев, которыми становились незаконнорожденные дети? Многие чужаки во многие века — от Леонардо да Винчи до Лоуренса Аравийского — бились против предубежде­ний такого рода и преуспели, сделав неоценимый вклад в современную им и в будущую культуру. Был ли истори­ческий Иисус еще одной жертвой этого невежественного отношения к детям, чье происхождение было столь неоп­ределенным? Возможно, что обычно происходило по- иному: в те времена и в той культуре если незаконно­рожденный вел жизнь честную и уважаемую, то вопрос о его статусе по рождению не поднимался. Если же он преступал еврейский закон, становился отступником, вел себя неуважительно по отношению к своей культуре, то о его статусе незаконнорожденного объявлялось пуб­лично, и человек становился изгоем. Таким образом, не факт отсутствия законного отца возбуждал общую зло­бу, но его безнравственность.

Возможно, Цельс знал о реальном Иисусе не больше, чем мы, но все же имеет смысл процитировать его и его современников, чтобы сбалансировать традиционный образ совершенного богочеловека. Ориген, подвергая кри­тике Цельса, признает, что «Иисус вырос в простой и бедной обстановке, не пользовался никакими удобст­вами воспитания, не получил никакого образования ни в ораторском искусстве, ни в науках, могущих даровать ему способность убедительно беседовать с народом, быть его руководителем и привлекать к себе большие толпы слушателей». Правда, справедливости ради надо сказать, что даже Ориген задается вопросом: «Каким же образом этот Иисус, который вырос при таких условиях — и как это единогласно утверждают даже его враги, — от других не научился ничему возвышенному, как Он мог возвестить учение о Суде Божием, о наказании за зло, о награде за добро, — такое учение, которое своей возвышенностью действует не только на простецов и неучей, но даже на до­вольно значительное количество людей разумных, могу­щих проникать своим взором в глубину вещей, по-видимо­му самых простых, но в то же время содержащих в себе нечто сокровенное?.. И этот наш Иисус попытался пере­вернуть весь мир и стать выше не только афинянина Фемистокла, но и Пифагора, и Платона или каких-либо иных мудрецов, царей и полководцев Вселенной». Тертуллиан (около 200 года) подытоживает еврейские данные о жизни Иисуса и его миссии следующими словами: «Сын плотника или проститутки, профанирующий Субботу, самаритянин, человек, одержимый демоном... купленный (первосвященником) у Иуды... побитый палками и руками, оплеванный публично, испивший желчь и уксус... человек, тело которого ученики выкрали из гробницы, чтобы они могли сказать всем о его воскрешении, или же его выкинул оттуда садовник, чтобы толпа зевак не повредила салат».

Раздражение Тертуллиана против Цельса обозначено очень ясно, он явно не был другом неоплатонической секты. Тертуллиан пересказывает Цельса, который заяв­лял, что Деву Марию муж прогнал как прелюбодейку еще до рождения Иисуса, сына Пантеры. Достигнув совершеннолетия в Галилее, Иисус в качестве наемного ра­ботника отправился в Египет, где изучал магию, затем вернулся в Палестину, где «провозгласил себя богом».

Это интересно, поскольку знаменитая притча Иисуса о блудном сыне, возможно, отражает собственный горь­кий опыт, и местом действия избрана страна, где бывает засуха и где нет запрета на свиней (по всей вероятности, чувствительность молодого человека не препятствовала его работе с «нечистыми» животными) — страна эта, скорее всего, Египет.

На основе всех этих свидетельств и комментариев можно сформулировать уместный вопрос: был ли Иисус богом, сумасшедшим или дьявольским интриганом? Предполагая, что он не мог быть богом — или, если он им был, то, учитывая его отношение к семье, детям и террористам, по современным понятиям был богом весьма непривлекательным. Он предстает как вождь сектант­ского культа, человек с непонятной миссией и склонно­стью к мании величия. Но если он был обычным челове­ком и не особо привлекательным, то почему еретики так трогательно любили супруга Магдалины? И почему Иоанн Креститель отрекся от своего знаменитого ка­тегорического утверждения, что Иисус был тем, ремеш­ки на сандалиях которого он недостоин развязать?