Неразгаданный взрыв (Гибель линкора «Императрица Мария»)

Рассказывает капитан 2-го ранга в отставке О. Бар-Бирюков

В октябре 1916 года Россия, находившаяся в состоянии войны с Германией, Австро-Венгрией, Болгарией и Турцией, была потрясена известием о гибели в Севастопольской гавани своего новейшего линейного корабля — «Императрицы Марии», подорванного и затонувшего там вместе с сотнями моряков его экипажа. До сих пор подлинная первопричина этой катастрофы не установлена.

Из редких и скупых публикаций того времени, обусловленных военной порой, а потом — Гражданской войной и последующим «смутным временем», и малочисленных воспоминаний участников и очевидцев катастрофы, изданных в основном за рубежом, складывается следующая картина происходивших событий.

Утро 20 октября (7 октября по старому стилю) 1916 года начиналось в городе-крепости Севастополе как обычно. С доносившейся до улиц города разноголосицы звучных корабельных сигналов, оповещавших их экипажи о побудке, подававшихся тогда на русском военном флоте по судовому распорядку вахтенными горнистами в пять часов, протяжные мелодии корабельных рожков тут же подхватывались резкими трелями и свистом морских боцманских дудок дежурных кондукторов и репетовались зычными командами дневальных. По ним моряки пробуждались ото сна и начинали свой очередной день флотской службы.

Такой традиционный для русских военных моряков утренний ритуал (также как и схожий с ним вечерний — со спуском флага при заходе солнца) исполнялся на флоте неукоснительно, несмотря на особенность тогдашнего военного положения, связанного с продолжавшимися уже более двух лет боевыми действиями на Черном море.

Среди больших кораблей, стоявших на якорях и бочках в черте Большого Севастопольского внутреннего рейда, но дальше других от входа в гавань, выделялись своими размерами и мощью вооружения два недавно вошедших в строй флота линейных корабля. В то утро 7 октября лишь на одном из них — «Императрице Марии», накануне возвратившемся с моря в базу после многодневного плавания, в отличие от всех других, стоявших в гавани кораблей, в обычное время не раздались сигналы побудки. Ибо командир линкора капитан 1-го ранга Кузнецов распорядился перенести ее на час позже, чтобы дать отдохнуть экипажу после напряженнейших авральных работ (начатых вскоре после захода в базу, продолжавшихся весь день и законченных далеко за полночь) по перегрузке на корабль тысячи тонн каменного угля сразу с двух барж, доставивших его — затаренного в мешки для ручной переноски — с помощью буксиров к борту линкора.

Примерно в 6 часов 15 минут утра жители прибрежной части Севастополя и экипажи кораблей, стоявших у пирсов, причалов и на якорях в Северной и Южной бухтах, услышали громоподобный звук мощного взрыва, донесшегося с той ее стороны, где стояли новые линкоры. И сразу же над носовой частью «Императрицы Марии» поднялся высоко вверх зловещий черный шлейф дыма. С находившихся поблизости линкоров «Екатерина Великая» и «Евстафий» было видно, что на том месте корпуса, где у «И.М. » находились носовая артиллерийская башня главного калибра, фок-мачта с боевой рубкой и передняя дымовая труба, образовалась огромная дымящаяся впадина. Края ее почти доходили до поверхности воды и были охвачены пламенем, вскоре перекинувшимся на краску надстроек и парусиновые покрытия шкафута и юта, а по ним и в места, где размещались казематы орудий противоминного калибра. После этого последовала целая серия новых взрывов, поднявшая в воздух огненные сполохи множества пылавших лент зарядного пороха. Сигнальщикам соседних кораблей с высоты мостиков мачт было видно, как по верхней палубе горевшего линкора метались обожженные и охваченные огнем люди, пытавшиеся его потушить, а в разных ее местах лежали погибшие и шевелились раненые. А вокруг линкора в воде плавали, сброшенные туда взрывной волной, моряки.

О случившемся на «И.М.» доложили командующему черноморским флотом вице-адмиралу А.В. Колчаку. Комфлотом приказал базовым судам и соседним кораблям оказать помощь подорванному линкору. А находившегося неподалеку от него на якорных бочках второго нового линкора «Екатерина Великая» отбуксировать подальше от опасного места. Для этого к нему были посланы портовые буксиры, а к «Императрице Марии» — пожарные катера. К ней же с «Евстафии», «Екатерины» и других кораблей, стоявших поблизости, направились моторные и гребные баркасы и шлюпки для спасения тех, кто оказался за бортом, в воде, местами охваченной пламенем из-за разлившейся по ее поверхности нефти...

Вскоре на «И.М.», на которой продолжались взрывы меньшей силы, но находившуюся на ровном киле с большим дифферентом на нос, прибыл на катере командующий флотом. Но его короткое присутствие на борту уже ничем не могло помочь горевшему, обесточенному, кренившемуся на правый борт кораблю, и он, забрав с собой нескольких раненых, сошел с него. После очередного, но особенно мощного взрыва, аварийный линкор — при резко возросшем дифференте на нос — стал стремительно заваливаться на правый борт, потом легна него и, резко повернувшись вверх килем, быстро ушел под воду. При этом уцелевшие почти тысячетонные артиллерийские башни главного калибра сорвались с барбетов и затонули. Все случившееся заняло менее часа...

А вот как происходили трагические события на борту линкора по рассказам его спасшихся моряков.

Примерно через четверть часа после передвинутой на час побудки, когда большинство экипажа собралось в корме корабля (что и спасло многих) на церковной палубе для молитвы, матросы, находившиеся возле первой (носовой) башни главного калибра, услышали внутри ее какое-то шипение. А потом увидели клубы дыма с языками огня, вырывавшимися из амбразур башни, горловин люков и вентиляционных головок, расположенных около нее. О чем немедленно доложили по команде. На линкоре была объявлена пожарная тревога, и моряки, разнеся пожарные рукава к башне, стали заливать водой ее подбашенное отделение. В это время корпус корабля задрожал и в его передней части раздался страшный взрыв. От сильнейшей встряски многие моряки, даже находившиеся в кормовой части линкора, не удержались на ногах. А те, что выбежали на верхнюю палубу, увидели в носовой части линкора столб пламени, а потом черный дым, взметнувшийся выше грот-мачты... Когда дым, рассекаемый фейерверком разлетавшихся горевших пороховых лент, несколько рассеяло ветром, стала видна жуткая картина разрушений: взрывом вырвало участок верхней палубы позади первой башни главного калибра вместе с фок-мачтой, надстройками и носовой трубой, на месте которых образовался огромный провал. По краям него торчали листы покореженного металла, а из глубокой впадины выбивалось пламя и валил густой черный дым. Вокруг на палубе лежало множество изуродованных взрывом и опаленных огнем тел и останков моряков. Стонали и взывали о помощи раненые, обожженные и те, что оказались за бортом. Во всех внутренних помещениях корабля погасло электроосвещение, остановились работавшие механизмы, перестали подавать воду пожарные насосы. Выскочившие из своих кают, находившихся в основном в корме, полураздетые офицеры линкора (среди которых был командир и старпом — капитан 2-го ранга Городыский, приказавшие открыть кингстоны и затопить артпогреба остальных башен главного калибра) пытались организовать тушение многочисленных очагов пожара с помощью подручных средств — сбивая огонь чехлами из брезента, парусиной, шинелями и бушлатами моряков. А потом — и противопожарными средствами малочисленных подошедших портовых буксиров и катеров. Но это мало помогало. Ведь горящие ленты зарядного пороха разносились по кораблю продолжавшимися взрывами и ветром — повсюду вызывая все новые и новые очаги пожаров... Падая в воду, они еще и поджигали вытекшую из разрушенных отсеков линкора нефть. Чтобы хоть как-то сбить пламя, бушевавшее в разных местах корабля, его развернули подошедшим буксиром лагом (бортом) к ветру. К 7 часам пожары стали немного стихать и появилась надежда, что поврежденный корабль уцелеет — он имел лишь небольшой крен на правый борт и дифферент на нос. Но тут раздался еще один, более сильный, чем предшествовавшие, взрыв, и носовая часть линкора стала быстро оседать в воду, одновременно сильно кренясь на правый борт. Находившиеся на его верхней палубе и на бортах моряки экипажа стали прыгать в воду и плыть к окружившим линкор плавсредствам, а некоторые — к ближайшему берегу бухты и к Госпитальной пристани... Когда носовые, а потом и бортовые портики плутонгов 130 мм орудий ушли под воду, то она хлынула через них внутрь корабля. И тогда, приняв много забортной воды и потеряв остойчивость, он лег на правый борт. Пробыв в таком положении несколько мгновений, линкор перевернулся днищем вверх, обнажив гребные винты, и вскоре затонул.

По официальным сообщениям, вместе с кораблем погибли: инженер-механик Игнатьев, два кондуктора (старшины) и 149 человек нижних чинов. Многих офицеров и сверхсрочников спасло то, что они находились в береговом увольнении до утреннего подъема флага... Позже скончались в госпиталях от ранений и ожогов еще 64 моряка. Десятки людей стали калеками, получив ранения и ожоги...

На следующий день после катастрофы поездом из Петрограда в Севастополь выехали две назначенные высочайшим повелением царя специальные комиссии — «Верховная следственная» и «Техническая следственная», — объединенные под председательством адмирала Н.М. Яковлева (члена Адмиралтейского совета, бывшего командира тихоокеанского эскадренного броненосца «Петропавловск», подорвавшегося на японских минах в 1904 году). Одним из членов технической комиссии был назначен генерал по поручениям при морском министре А.Н. Крылов, академик выдающийся корабельный инженер, проектировавший и участвовавший в строительстве «И.М.».

За полторы недели работы комиссии в Севастополе перед ней прошли все оставшиеся в живых офицеры, кондукторы «И.М.» и очевидцы с других кораблей, и матросы, давшие показания об обстоятельствах катастрофы. В итоге расследования было установлено, что «причиной взрыва послужил пожар, возникший в носовом зарядном арт. погребе линкора, в результате возгорания картузного 305 мм порохового заряда, повлекшего за собой взрыв нескольких сот зарядов и снарядов главного калибра, находившихся в носовых погребах. Что, в свою очередь, привело к пожарам и взрывам боеприпасов, хранившихся в погребах и кранцах первых выстрелов 130 мм орудий противоминного калибра и боевых зарядных отделений торпед. В результате — была разрушена значительная часть корпуса, в том числе и борт. Забортная вода стала заливать его внутренние помещения, вызвав крен и дифферент на нос. А после экстренного затопления остальных артиллерийских погребов главного калибра (что полагалось делать при возникновении пожаров и угрозе взрыва боеприпасов. — О. Б.) ситуация привела к тому, что корабль, имея большие разрушения носовых палуб и водонепроницаемых переборок, потерял остойчивость, перевернулся и затонул.

Предотвратить гибель линкора после повреждения наружного борта, выравнивая крен и дифферент затоплением других отсеков, было невозможно...».

Рассмотрев возможные причины возникновения пожара в арт. погребе, комиссия остановилась на трех наиболее вероятных: самовозгорание пороха заряда, небрежность в обращении с огнем или самим порохом и — «злой умысел».

В заключении комиссии говорилось, что... «прийти к точному доказательно обоснованному выводу не представляется возможным, приходится лишь оценивать вероятность этих предположений...»



Самовозгорание пороха и небрежность в обращении с огнем и порохом были признаны маловероятными. В то же время отмечалось, что «... на линкоре «И.М.» имелись существенные отступления от уставных требований в отношении доступа в арт. погреба. В частности — многие люки в башнях не имели замков. Во время стоянки в Севастополе на линкоре работали представители различных заводов, причем количество их доходило до 150 человек ежедневно. Работы велись и в снарядном погребе 1-й башни — их выполняли 4 человека. Пофамильная проверка мастеровых не проводилась — лишь отмечалось их общее количество... Поэтому комиссия не исключала возможности «злого умысла». Более того, отметив плохую организацию службы на линкоре, она указала на сравнительно легкую возможность его проведения...

В ноябре 1916 года совершенно секретный доклад комиссии лег на стол морского министра адмирала И.К. Григоровича, который выводы из него доложил царю. А потом — в связи с революционными событиями последующих лет — все эти документы перекочевали в архив. Тем не менее уже к концу 1916 года по проекту А.Н. Крылова и под руководством севастопольского корабельного инженера Сиденснера были начаты работы по подъему «И.М.», успешно завершенные в 1917 году. А после выгрузки с корабля оставшихся боеприпасов он был отведен в док, где и оставался — вверх килем до 1923 года. Потом его вывели из дока, перевернули и поставили на мель у входа в гавань, где он и простоял до 1926 года, когда его снова ввели в док и разобрали на металл (уцелевшие при взрывах, сорвавшиеся при перевороте в воду три бронированные башни с 305 мм орудиями линкора были подняты со дна бухты и установлены на берегу для прикрытия со стороны моря Главной базы Черноморского флота. Они сыграли важную роль в ходе героической обороны Севастополя в 1941—1942 гг.).

Дальнейшим расследованием с целью выявить подлинную причину пожара в артиллерийском погребе «И.М.» новые власти встра- не заниматься не стали. И вся эта темная история как бы канула в лету, правда найдя некоторое отражение в творчестве отдельных советских писателей. Уже после Великой Отечественной войны один из них — А. Елкин — через свои контакты с органами безопасности сумел выявить и обнародовать некоторые сведения о работе в Николаеве с 1907 года (в т. ч. на судостроительном заводе, строившем русские линкоры) группы немецких шпионов во главе с резидентом Верманом. Это вскрылось органами ОГПУ еще в начале тридцатых годов, когда ее члены (в частности, городской голова Николаева Матвеев, инженеры верфи Шеффер, Линке. Феоктистов и другие, а также ранее обучавшийся в Германии электротехник Сгибнев. Последние два явились непосредственными исполнителями акции) были арестованы и, по словам Елкина, в ходе следствия дали показания об участии в подрыве «И. М.». За что Феоктистову и Сгибневу Верманом было обещано по 80 тысяч рублей золотом каждому после окончания боевых действий... Сам же Верман, по этим сведениям, был награжден за подрыв «И.М.» Железным крестом. Но наших чекистов тогда такие дела — дореволюционной давности — мало интересовали, они рассматривались не более чем исторически любопытная «фактура». И поэтому информация о подрыве «И.М.» не получила должной разработки.

Несколько лет назад сотрудники Центра общественных связей и Центрального архива ФСБ России А. Черепков и А. Шишкин в своей публикации в «Морском сборнике» документально подтвердили многозначительный факт разоблачения в 1933 году в Николаеве глубоко законспирированной группы разведчиков и диверсантов, возглавлявшейся немцем В. Верманом, работавшей там с предвоенных времен и «ориентированной» на местные судостроительные заводы. Правда, они не нашли в обнаруженных ими архивных документах конкретных доказательств ее участия в подрыве «И.М.» (что неудивительно, ибо основное внимание следствия по этому делу занимала ее текущая — вредительская деятельность). И что самое главное — содержание протоколов допросов никак не опровергает этого!.. Во всяком случае, наивно было бы полагать, что такая шпионская группа, располагавшая большими возможностями, не могла его осуществить. Ведь вряд ли подобная компания «сидела сложа руки» во время войны...

А для Германии в то время необходимость вывода из строя новых русских линкоров на Черном море, представлявших там смертельную угрозу для «Гебена» и «Бреслау», была острейшей...

К тому же есть сведения, что летом 1917 года русская агентура, работавшая в Германии, добыла и доставила в Морской штаб несколько небольших металлических трубочек. Они были направлены в лабораторию и оказались тончайше выделанными из латуни механическими взрывателями. Отпечатанные с них фотографии секретным порядком, через специальных офицеров, были разосланы в штабы союзных флотов. Тогда же выяснилось, что точно такая же трубка была найдена в матросской бескозырке в бомбовом погребе тоже таинственно взорвавшегося в августе 1915 года от возникновения пожара (но не затонувшего) итальянского дредноута «Леонардо да Винчи».

Пронести на «И.М.» подобную трубку и положить ее в незапиравшееся подбашенное отделение не составляло (как мы уже знаем из доклада комиссии по расследованию) особого труда — это вполне можно было сделать и «рабочим» заводов, и «кому-нибудь» при предшествовавшей взрыву перегрузке угля с барж на линкор... Тем более что известны факты тех лет о приверженности германо-австрийской разведки к диверсионным способам вывода из строя кораблей своих противников. Так, осенью 1916 года в Италии, в гавани Бриндизи, при схожих обстоятельствах погиб итальянский линейный корабль «Бенедетто Брин», унесший жизни 421 моряка из его экипажа. На этом линкоре тоже возник странный пожар в артиллерийской башне главного калибра, приведший к взрыву башни, а потом и к затоплению корабля. Впоследствии выяснилось, что причиной пожара и взрыва послужило предательство: подкупленные австрийцами матросы подложили в один из арт погребов «адскую машинку»...

Недавно удалось разыскать в архивах любопытный документ — объяснительную записку старшего помощника командира этого линкора Городыского, опубликованную за рубежом в конце двадцатых годов. В ней он, придерживаясь первой версии, выдвинутой Верховной следственно-технической комиссией, излагает свой взгляд на причину происшедшего на линкоре взрыва, дополняющий общую картину катастрофы.

Приводим выдержки из публикации.

МОРСКОЙ ЖУРНАЛ-ЕЖЕМЕСЯЧНИК Изд. Кают-компании в Праге 1939—1941

«Из архива Военно-морского Исторического Кружка»

Гибель лин. кор. «Императрица Мария»

7/20 октября с. г. исполнилось 12 лет со дня гибели л. к. «Императрица Мария» на Большом Севастопольском рейде.

Наиболее распространенной версией было предположение, что взрыв совершен немецкими шпионами, проникшими на корабль под видом рабочих. Записка к. 1 р. Городыского дает весьма правдоподобное техническое объяснение, ценное тем, что, какова бы ни была истинная причина взрыва, все же сделанные выводы должны приниматься во внимание.

Ни совокупность изложенных к. 1 р. Городыским недостатков, ни каждый из них в отдельности не должен иметь место.

«ВЕРОЯТНЫЕ ПРИЧИНЫ 1-го ВЗРЫВА. 7/20 октября 1916 г., было 6 часов 10 минут утра через 10 мин. после побудки команды, взорвалась крюйт-камора 1-й башни; за этим взрывом последовало еще около 25 меньших взрывов герметических шкафов соседних 130 мм погребов и около 7 часов утра корабль, кренясь на правый борт, при очень большом дифференте на нос, перевернулся и затонул на 10 саженной глубине, погребя с собою 130 человек экипажа (из офицеров не успел выйти разводивший пары инженер-механик мичман Георгий Степанович Игнатьев). Около 350 чел. раненных и обожженных было снято с корабля, подобраны из воды или спаслись самостоятельно, плывя прямо к Морскому Госпиталю; из этих 350 чел. около 170 скончались в течение последовавших 3-х недель (большинство на 2—3 день).

Отчего же произошел первый взрыв, повлекший за собой гибель корабля? Ответа на этот вопрос я ни от кого не слышал, хотя и работали «Верховная Следственная Комиссия» и «Техническая Следственная Комиссия». Заключение этих Комиссий мне неизвестны; м. б., эти заключения и не успели сделать, т. к. вскоре грянула революция.

Однако я, «сросшийся» с кораблем больше других (он строился на моих глазах; укомплектован он был от первого до последнего человека мною; я пережил на корабле всех трех командиров его и в момент гибели не успел сойти с него, перевернулся вместе с ним и спасся лишь случайно; большинство тяжело раненых умерли почти на моих руках), не мог не производить своего собственного расследования, не мог в ближайшее после катастрофы время не сопоставить некоторых фактов из протекшей недолгой жизни корабля, чтобы попытаться ответить самому себе на вопрос: что такое и почему произошло?

И вот я отвечаю: 6 октября, накануне катастрофы, корабль вернулся из боевой операции; как обычно, тотчас по разрядке орудий, команда спешно переоделась для угольной погрузки, а комендоры разводились для приема провизии, на вахту, в караул; из-за этой спешки допускалась одна небрежность: полузаряды, вынутые из орудий, не убирались в соты, а лишь вкладывались в свои герметические кокоры.

И вот, после многих расспросов, размышлений и сопоставлений разных фактов, я пришел к убеждению, что около 6 ч. 10 мин. 7 октября пожар начался с одного из неубранных полузарядов 1-й башни; произошло же это вот как и почему: побудка 7 октября в 6 час., т. к. накануне поздно кончили погрузку угля; одновременно с побудкой ко мне постучался дежурный по артиллерии и кондуктор (он же кондуктор 1-й башни) и спросил ключ от шкафа с ключами от артиллерийских погребов (второй экземпляр — у командира); я ключ выдал и ждал сигнал «на молитву», чтобы, наскоро одевшись, выйти к команде и объявить о моем назначении командиром э. м. «Фидониси» (приказ пришел накануне вечером), о сдаче должности стар, офицера и сделать по этому поводу некоторые распоряжения.

Сигнала «на молитву» я не дождался, т. к. по моему предположению вот что произошло; дежурный по 1-й башне старший командир Воронов (погиб), получив свои ключи, спустился в арт. погреб, чтобы записать температуру и, увидев неубранные полузаряды, решил, не беспокоя «ребят», убрать их сам; по какой-то причине он уронил один из полузарядов, он начал гореть, обжег Воронова и зажег соседние заряды; дым, окрашенный парами цинка и меди (материал кокоров) повалил из вентиляторов (исследовано пальто машиниста Воскресенского, пробежавшего мимо одного такого вентилятора); дежурный по палубам кондуктор Балицкий пробил «пожарную тревогу» и приказал двум ближайшим матросам бежать доложить мне о пожаре, а сам начал разматывать шланги; все это продолжалось 2—2,5 минуты и горение, по всем правилам науки, перешло во взрыв; посланные ко мне с докладом столкнулись со мной у выхода из моей каюты, откуда я выбежал босой, успев, однако, надеть фуражку и набросить пальто, — докладывать им уже не пришлось; т. к. за несколько секунд до этого взрыв потряс корабль, свет погас и началась 50 -минутная агония корабля... Протекание этой агонии, почти немедленное прибытие Командующего Флотом Колчака, отдельные самоотверженные и человеколюбивые подвиги членов экипажа мною рассказаны уже несколько раз и это не составляет пели настоящей записки.

...Мне нужно ответить на вопрос, почему уроненный Вороновым полузаряд загорелся? Ведь это не могло произойти со «здоровым» полузарядом! В том-то и дело, что благодаря фатальному «наслоению» неблагоприятных обстоятельств именно он, уроненный, мог оказаться — и оказался, — настолько испорченным, что падение вывело его из состояния медленного разложения и перевело в «бурный» процесс, т. е. в горение.

Какие же неблагоприятные обстоятельства из жизни боевого корабля, могущие в той или иной степени повлиять на порчу полузаряда, можно указать определенно?

Вот они: 1) около Пасхи 1915 г. в Николаеве, когда часть боевого запаса уже была на корабле и уже работали вспомогательные механизмы, обнаружено было сильное нагревание пола крюйт-каморы 1-й башни (!); причина установлена: продувание горячей воды из сепаратора в килевую балку под башню.

2) это же повторилось через год с тем же погребом (!).

Приказом по кораблю динамо № 1 была исключена из обихода впредь до изменения системы продувания. После обоих случаев заряды «на выборку» сдавались в лабораторию на исследование, которое давало вполне удовлетворительные результаты.

Но ведь могло же оказаться, что наиболее пострадавший полузаряд не попал на исследование ни в первый, ни во второй раз. И мало того, он же испытал на себе дальнейшие неблагоприятные обстоятельства. А таковыми были: 3) боевой запас не расходовался, боев не было, ибо наш «партнер» — «Гебен» всячески избегал нас, но более года корабль подолгу проводил в море с заряженными орудиями, часто под паляшими лучами солнца. Не попадал ли один и тот же заряд в пушку каждый поход? Это весьма вероятно!

4) возможна не нейтральность орудийного сала; 5) замечено было несколько случаев размокания взрывателей зарядов и пороховая мякоть часто спускалась между лентами пороха. Вот я и представляю возможным, что полузаряд, предположим, уроненный Вороновым, был настолько испорченным всеми изложенными причинами, что от падения загорелся.

Пока я не имею другого убедительного объяснения причины взрыва. Изложенную сумму технических и бытовых причин считаю единственно объясняющим его.

Коротко говоря, переход к дредноуту не был достаточно хорош переварен в техническом и бытовом отношениях; небывалые же условия войны обратили это «несварение» в смертельный недуг.

Примечание: Следовало бы кокоры снабдить малыми стеклянными иллюминаторами с

предписанием периодического осмотра их: заряды с помутневшим стеклом должны безжалостно изгоняться с корабля хотя бы для переснаряжения на практический, "расходуемый" запас».

Капитан 1-го ранга Городыский

К тому, что привел в своей записке бывший старпом «И.М.», следует отнестись самым серьезным образом. Особенно к вполне реальной возможности возгорания «изношенных» полузарядов (причина № 3) из-за бокового (самопроизвольного или умышленного. О последнем — ниже) совпадения обстоятельств. В частности — неоднократного извлечения их из зарядных камор 305 мм артиллерийских орудий линкора — при разряжении. Ибо Городыский ясно указывает: «...боевой запас не расходовался...» и «не попадал ли один и тот же снаряд — при заряжении орудий, находясь в море — в пушку каждый поход?.. Но действительно ли имели место разряжения орудий главного калибра «И.М.» (которые не могли не быть, хотя бы при заходах в свои порты для пополнения запасов)? И как это производилось? Городыский об этом не говорит... Но ведь известно, что при заряжании подобных крупнокалиберных орудий сначала в зарядную камору ствола досылателем с большой силой подается (досылается) почти полутонный снаряд. который при этом намертво врезается своим медным ведущим пояском в нарезы его казенной (задней) части. Потом, вслед за снарядом, в камору досылаются упакованные в матерчатую оболочку т. н. «картузные» полузаряды. И по правилам разрядить подобным образом заряженное крупнокалиберное орудие можно лишь, произведя из него выстрел.

Теоретически же разрядить такое орудие можно, извлекая из зарядной каморы заложенные в нее полузаряды, но оставляя на месте врезанный в нарезы канала ствола снаряд, который тоже — с помощью специального приспособления — можно оттуда извлечь. Но это весьма небезопасно! Правда, на войне и не такое делается, если возникает необходимость... И если на «И.М.» практиковалась разрядка заряженных орудий главного калибра при заходе в базу (снаряды и заряды которых стоили весьма дорого!), то, часто используя одни и те же полузаряды, матерчатые оболочки которых могли при этом пропитываться орудийным салом (смазкой канала ствола — причина № 4 по Городыскому), вполне возможно довести их — особенно при высокой температуре окружающей среды — до опасного состояния вступлением с ним пороха в химическую реакцию выделением эфирных паров. И при определенных условиях, например, при коротком замыкании в электропроводке помещения, где заряды находятся, привести к их возгоранию и взрыву. Думается, что ответ на этот вопрос могут дать не только соответствующие архивные документы тогдашнего артиллерийского военно-морского ведомства, но и детальная проработка версии пожара в носовой башне «И.М.», вызванного умышленным замыканием (а значит и искрением) электропроводки, с соответствующими последствиями...

Недавно упомянутые выше сотрудники ФСБ РФ в своих публикациях (основанных на выявленных ими архивных документах ОГПУ Украины за 1933—1934 годы и Севастопольского жандармского управления за октябрь—ноябрь 1916 года) дополнили свое исследование причины подрыва «И.М.» Так по ним еще раз. Документально подтверждено, что уроженец (1883 года) города Херсона, сын выходца из Германии, пароходчика Э. Вермана — Верман Виктор Эдуардович, получивший образование в фатерланде и Швейцарии, — преуспевающий делец, а потом инженер кораблестроительного завода «Руссуд», действительно являлся немецким разведчиком с дореволюционных времен (деятельность В. Вермана подробно изложена в той части архивного следственного дела ОГПУ Украины за 1933 год, которая называется «Моя шпионская деятельность в пользу Германии при царском правительстве». На допросах он, в частности, показал:«... Шпионской работай я стал заниматься в 1908 году в Николаеве (именно с этого периода начинается осуществление новой кораблестроительной программы на юге России. — О. Б ), работая на заводе «Наваль» в отделе морских машин. Вовлечен в шпионскую деятельность я был группой немецких инженеров того отдела, состоящей из инженера Моора и Гана». И далее: «Моор и Ган, а более всего первый, стали обрабатывать и вовлекать меня в разведывательную работу в пользу Германии... » После отъезда Гана и Моора в фатерланд «руководство» работой Вермана перешло непосредственно к германскому вице-консулу в Николаеве господину Винштайну. Верман в своих показаниях дал о нем исчерпывающие сведения:«... Я узнал, что Винштайн является офицером германской армии в чине гауптмана (капитана), что находится в России не случайно, а является резидентом германского генерального штаба и проводит большую разведывательную работу на юге России. Примерно с 1908 года Винштайн стал в Николаеве вице-консулом. Бежал в Германию за несколько дней до объявления войны — в июле 1914 года». Из-за сложившихся обстоятельств Верману было поручено взять на себя руководство всей немецкой разведсе- тью на юге России: в Николаеве, Одессе, Херсоне и Севастополе. Вместе со своей агентурой он вербовал там людей для разведывательной работы (на юге Украины тогда проживало много обрусевших немцев-колонистов), собирал материалы о промышленных предприятиях, данные о строившихся военных судах надводного и подводного плавания, их конструкции, вооружении, тоннаже, скорости хода ит. п.

На допросах Верман рассказывал: «...Из лиц, мною лично завербованных для шпионской работы в период 1908—1914 гг., я помню следующих: Штайвеха, Блимке... Наймаера... Линке Бруно, инженера Шеффера... электрика Сгибнева» (с последним его свел в 1910 году германский консул в Николаеве Фришен, выбравший опытного электротехника Сгибнева — падкого на деньги владельца мастерской — своим наметанным глазом разведчика в качестве нужной фигуры в затевавшейся им большой игре. Учитывая при этом, что и Верман, и Сгибнев знали друг друга по городскому яхт-клубу, так как оба были завзятыми яхтсменами...). Все завербованные были, или как Сгибнев стали — с 1911 года перешел в «Руссуд» на работу — сотрудниками судостроительных заводов, имевшими право прохода на строящиеся корабли. В частности, Сгибнев отвечал за работы по электрооборудованию строившихся на «Руссуде» военных кораблей, в том числе и «Императрицы Марии».

В 1933 году в ходе следствия он показал, что Вермана очень интересовала схема электрооборудования артиллерийских башен главного калибра на новых линейных кораблях типа «дредноут», особенно на первом из них, переданном флоту, — «Императрице Марии». «В период 1912—1914 гг., — рассказывал Сгибнев, — я передавал Верману различные сведения о ходе их постройки и сроках готовности отдельных отсеков — в рамках того, что мне было известно». Особый интерес немецкой разведки к электросхемам артиллерийских башен главного калибра этих линкоров становится понятен: ведь первый странный взрыв на «Императрице Марии» произошел именно под ее носовой артиллерийской башней главного калибра, все помещения которой были насыщены различным электрооборудованием...

Но вернемся к Верману. Выявленные по его делу документы ясно показывают — у Вермана концентрировалась в руках ценнейшая информация о возрастающей мощи русского военного флота на Черном море, передававшаяся Германии. Поэтому неудивительно, что после оккупации юга России немцами разведывательная деятельность Вермана была ими вознаграждена по достоинству. Из протокола его допроса: «В 1918 году по представлению капитан-лейтенанта Клосса я был германским командованием за самоотверженную работу и шпионскую деятельность в пользу Германии награжден Железным крестом 2-й степени». Пережив интервенцию и Гражданскую войну, Верман «осел» в Николаеве. Там в 1923 году на него выходит секретарь германского консульства в Одессе, уже известный нам господин Ган, предложивший Верману продолжить работу на фатерланд, на что тот сразу же согласился. И, как показывают документы, быстро воссоздал обширную разведывательную сеть на юге Украины. Что касается взрыва на «И.М.», то организация его исполнения, несмотря на депортацию Вернера в этот период, скорее всего осуществлена по его замыслу. Ведь не только в Николаеве, но и в Севастополе им была подготовлена сеть агентов. На допросах в 1933 году он так говорил об этом: «Я лично осуществлял связь с 1908 года по разведывательной работе со следующими городами:... Севастополем, где разведывательной деятельностью руководил инженер-механик завода "Наваль" Визер. Находившийся в Севастополе по поручению нашего завода специально для монтажа достраивавшегося в Севастополе броненосца "Златоуст". Знаю, что у Визера была там своя шпионская сеть, из состава которой я помню только конструктора адмиралтейства Карпова Ивана; с ним мне приходилось лично сталкиваться». В связи с этим возникает вопрос: не участвовали ли люди Визера (да и он сам) в работах на «Марии» в начале октября 1916 года? Ведь на ее борту тогда ежедневно находились работники судостроительных предприятий, среди которых вполне могли быть и они. Вот что об этом говорится в докладной от 14.10.16 г. руководителя севастопольского жандармского управления начальнику штаба Черноморского флота (недавно выявленной исследователями). В ней приводятся сведения секретных агентов жандармерии на «И.М.»: «...Матросы говорятотом, что рабочие по проводке электричества, бывшие на корабле накануне взрыва до 10 часов вечера, могли что- нибудь учинить и со злым умыслом, так как рабочие при входе на корабль совершенно не осматривались и работали также без досмотра. Особенно высказывается подозрение в этом отношении на инженера той фирмы, что на Нахимовском проспекте, в д. 355, якобы накануне взрыва уехавшего из Севастополя... А взрыв мог произойти от неправильного соединения электрических проводов, так как перед пожаром на корабле погасло электричество...» (верный признак короткого замыкания в электросети!). О том, что постройка новейших линкоров Черноморского флота тщательно «опекалась» агентами германской военной разведки из-за беспокойства немцев по поводу усиления военного потенциала России на Черном море, свидетельствуют и другие документы. В частности, — сведения закордонного агента петроградского Департамента полиции, действовавшего под псевдонимами: «Александров», «Ленин», «Шарль» (его настоящее имя — Бенициан Долин). В периоде 1914 по 1917 год он, как и многие другие русские агенты политической полиции, был переориентирован на работу в области внешней контрразведки и в результате проведенных оперативных комбинаций вышел на контакт с немецкой военной разведкой. А вскоре от резидента в Берне получил предложение — организовать акцию по выводу из строя «Императрицы Марии» (это еще один довод, свидетельствующий о серьезнейших намерениях немцев использовать любые возможности для этого). «Шарль» сообщил об ориентировке в петроградский Департамент полиции и получил указание — принять предложение с некоторыми оговорками. По возвращении в Петроград агент Долин был передан в распоряжение военных властей, проявивших полнейшее бездействие. В результате — были утеряны контакты с германской разведкой, на очередную встречу с которой «Шарль» должен был выйти через два месяца в Стокгольме. А через некоторое время Долин-«Шарль» узнал из газет о взрыве и гибели «И.М.». Отправленное им всвязис этим известием письмо в Департамент полиции осталось без ответа...

Следствие по делу арестованных в Николаеве немецких агентов завершилось в 1934 году. Самое тяжелое наказание понес Шеффер (был приговорен к расстрелу, но в деле отметки о приведении его в исполнение не имеется), Сгибнев отделался тремя годами лагерей. А вот Вермана «просто» выдворили за пределы СССР... (можно с большой долей достоверности предположить, что его обменяли на какую-либо нужную властям закордонную персону, что широко практиковалось и впоследствии). Тем самым Вернер достиг того, чего он, судя по всему, добивался — всячески раздувая для этого свою значимость, как крупного резидента разведки, давая в ходе следствия на допросах уж очень подробные объяснения о содержании своей многолетней разведывательной работы.

Послесловие

Моряки, погибшие при взрыве и затоплении «И.М.», а также — умершие от ожогов и ран в госпитале, были похоронены в Севастополе (в основном на старом Михайловском кладбище). Вскоре в память о катастрофе и ее жертвах на бульваре Корабельной стороны города соорудили памятный знак — Георгиевский крест (по одним сведениям — бронзовый, по другим — каменный из местного белого инкерманского камня). Сохранившийся во время Великой Отечественной войны и простоявший там до начала 50-х годов и потом — снесенный. Лет десять назад на Северной стороне Севастополя — на Братском кладбище, неподалеку от основной братской могилы моряков, погибших 29 октября 1955 года вместе с линкором «Новороссийск», появились бетонные сегменты (на флоте из таких делают т. н. «мертвые якоря» для якорных — швартовных бочек), на которых написано, что там похоронены русские моряки с линкора «Императрица Мария». До сих пор на них нет ни фамилий, ни каких-либо других сведений о количестве «похороненных» там людей...

Все это очень напоминает то, что долгие годы происходило с братскими могилами моряков «Новороссийска», которые тоже почти 40 лет оставались безымянными. Да и вообще судьбы этих двух черноморских линкоров и их экипажей во много сходны: места гибели обоих кораблей в Севастопольской гавани находятся неподалеку друг от друга. Оба они погибли в октябре, правда, с разницей в 39 лет, а первопричинами стали странные взрывы. И тот, и другой линкор перезатоплением перевернулись. О них ни слова не сказано в официальных исторических справочниках, издаваемых в советскую пору. В том числе и в «Военно-морском словаре», вышедшем в 1990 году. Командовали флотами и находились на борту этих кораблей ив 1916 году, и в 1955 году — вице-адмиралы, недавно вступившие в свои должности. Да и подлинные первопричины их гибели до сих пор не выяснены. Но это, судя по всему, и власть имущих, и нынешних военных моряков мало беспокоит. Хотя скорей всего ими в обоих случаях являются «злые умыслы»... А все лица, проходившие в 1933—1934 годах по следствию, в ходе которого «всплыло» их участие в разведывательной работе в пользу Германии с 1908 и последующих годов, с явной ориентировкой в войне 1914—1916 гг. на вывод из строя линкора «Императрица Мария», в 1989 году были реабилитированы соответствующими органами нашей страны, как попадающие под действие Указа Президиума Верховного Совета СССР от 16 января 1989 года «О дополнительных мерах по восстановлению справедливости в отношении жертв политических репрессий в период 30—40-х и начала 50-х годов». Вот так!..