Чесменский бой (Часть 7)

Ильин вопросительно поглядел на стоявшего рядом Извекова. Тот недоуменно пожал плечами:

— Митя! Сей матрос — артиллерист отменный. В давешней баталии не только палил знатно, но и проворством своим от смерти многих спас неминуемой!

— Как звать-то тебя? — успокоившись, поинтересовался у матроса брандерный капитан.

—- Матрос первой статьи Никонов Василий! — был ответ.

Время, отпущенное Ганнибалом на знакомство с брандером, подошло к концу, и Дмитрий Ильин, простившись с Извековым, отбыл на «Гром».

Старший же офицер «Трех Святителей» приступил к снаряжению судна. Матросы загружали трюмы тяжелыми пороховыми бочками, расставляя меж ними небольшие бочки с селитрой и смолой. Пока они раскатывали вдоль палубы длинные парусиновые шланги — со-сисы, набитые горючими веществами, и обливали палубу вонючим скипидаром, другие крепили к бушприту и нокам реи железные крючья.

На кораблях зачитывался приказ главнокомандующего:

«Наше дело должно быть решительное, чтобы оный флот победить и разорить, не продолжая времени, без чего здесь, в Архипелаге, не можем мы и к дальним победам иметь свободные руки...»

Пополудни 25 июня 1770 года Спиридов с Грейгом съехали на «Ростислав». Корабли, определенные в боевой отряд, подошли и стали ближе к бухте. Остальная эскадра легла фигурой полумесяца, загнув края круто. Над Чесменской бухтой сгущались сумерки...

Глава пятая

В ту достопамятную для всех россиян ночь погода весьма благоприятствовала атакующим.

В одиннадцать часов пополуночи Спиридов захлопнул крышку карманных часов:

— Пора!

Чтобы не привлекать внимания турок, пушечных сигналов не давали. На «Ростиславе» лишь зажгли и подняли фонарь. Адмирал запрашивал: «Все ли готовы к съемке с якорей?» Тотчас на флагштоках кораблей действующего отряда замерцали ответные сигналы-огни: «Готовы!» Тогда на «Ростиславе» вывесили сразу три фонаря: «Начать движение!»

Согласно диспозиции первой в бухту должна была входить «Надежда»: ее задача — подавить береговые батареи. Но на фрегате замешкались. То ли мель была рядом, то ли еще что, но «Надежда» медлила со съемкой. Видя это, Спиридов отстранил Грейга в сторону и зычно крикнул на «Европу»:

— Клокачев! Тебе начинать первым!

Повторять капитану «Европы» было не надо. Выбрав якоря и наполнив ветром марсели, передовой линейный корабль решительно двинулся вперед в темный зев Чесменской бухты. С оставшегося по левому борту «Грома» матросы и офицеры приветственно махали руками.

Едва «Европа» вышла на траверз первой береговой батареи, как загремели залпы. Сражение началось.

Несмотря на сильный огонь, Клокачев пробился в бухту и дерзко встал посреди нее на шпринг. До турок было менее двух сотен саженей. По одинокой «Европе» сразу открыл пальбу весь неприятельский флот. Темноту ночи прорезали снопы пламени. Ядра и брандскуге-ли, завывая, чертили в небесах свой гибельный след... Русские канониры били отменно, и скоро на турецких кораблях запылали первые пожары. В течение получаса выдерживала «Европа» этот неравный бой и вышла из него победительницей*.

К часу ночи подошел и встал рядом «Ростислав». Вслед за «Ростиславом» под всеми парусами проскочили в бухту брандеры, а затем остальные корабли и фрегаты отряда: «Не тронь меня», «Надежда», «Африка», «Гром». Теперь русские пушки держали под прицелом всю бухту. Над Чесмой стоял сплошной гул*.

Подъем духа российских моряков был небывалый: «С большим воодушевлением шли суда в гавань навстречу морю огня... Став на якорь, они взяли на прицел самые крупные из неприятельских кораблей, и их ядра, как дождь, стали барабанить по турецким судам. Бомбы летали по воздуху, как сказочные метеориты», — писал один из, участников сражения.

Скоро удачно пущенный каркас с «Грома» упал в рубашку грот-марселя одного из турецких кораблей. Будучи изготовленным из бумажной парусины и к тому же совершенно сухим, тот вспыхнул мгновенно. Огонь быстро побежал кверху по мачтам и реям. Рухнула прогоревшая грот-стеньга. Спустя мгновение жаркие языки пламени уже лизали весь корабль. Турки бросились вводу...

— Начали хорошо! — молвил Спиридов сквозь зубы.

— Дайте по отряду сигнал «Усилить огонь как только возможно», — обернулся он к Грейгу.

В начале второго часа — снова удача. На этот раз отличился «Ростислав». Его меткий выстрел поджег 100-пушечный «Капудан-пашу». Теперь, освещая бухту, как гигантские свечи, полыхали уже два турецких корабля. От пожаров стало светло, как днем.

— Посадили красного петуха на басурмана, теперь только раздувай, и дело пойдет! — радовались матросы.

— Время пускать брандеры! — обратился к Грейгу Спиридов. — Упустим случай — потеряем все!

Грейг согласно кивнул и закричал артиллеристам у Фальконетов:

— Пали ракетами!

Грянули выстрелы. Шипя и взвиваясь, понеслись к небу три белые ракеты. Дублируя сигнал, сдвоенным залпом ударили мортиры «Грома». Разом смолки пушки русских кораблей. Наступал решающий момент не только сражения, но и всей Архипелагской экспедиции.

Один за другим брандеры устремились вперед.

Внезапно турки прекратили огонь...

— Не задумал ли чего хитрый Гассан? — заволновался не на шутку Спиридов.

Грейг был сдержаннее. Чего не случается на войне по глупости противника!

Все, однако, объяснялось очень просто. «Лев султана» принял брандеры за перебежчиков и велел не только прекратить стрельбу, но и молиться за благополучное прибытие беглецов...

Лишь когда брандеры прошли добрую половину расстояния, понял Гассан-бей свою ошибку и выслал на перехват дерзостных смельчаков свои галеры. Снова заговорила турецкая артиллерия.

Из воспоминаний очевидца: «С большим воодушевлением шли наши суда в гавань навстречу целому морю огня с неприятельских судов и батарей. Став на якорь, они взяли под прицел самые крупные из неприятельских кораблей, и их ядра, как дождь, стали барабанить по турецким судам, а бомбы летали по воздуху, как сказочные метеоры, сея смерть и разрушение везде, где они падали. И вот в первом часу утра, когда все внимание неприятеля было сосредоточено на судах коммодора Грейга, последний сделал сигнал брандерам идти в атаку... Приближался момент, когда русский крест должен был окончательно восторжествовать над турецким полумесяцем...»

Первым из всех мчался к намеченной цели брандер под командованием любимца Эльфинстона Дугдаля.

В охотники капитан-лейтенант вызвался исключительно из-за перемены чинов и денежного вознаграждения. Но для того чтобы надеть мундир капитана 2 ранга, надо было еще и остаться живым.

«Какого черта влез я в это гиблое дело, — тоскливо подумал Дугдаль, вглядываясь в надвигающуюся стену неприятельских кораблей, — и какое мне, англичанину, дело, в конце концов, до всей этой свары русских с османами?»

Чем ближе к неприятелю, тем больше нервничал Дугдаль, а завидев спешащие на пересечку галеры, и вовсе потерял рассудок. Срывающимся от страха голосом он приказал команде покинуть судно...

В это самое время турецкое ядро перебило фалинь, связывающий шлюпку с брандером.

Обезумевший Дугдаль с криком носился по палубе, пока матросы не выкинули его за борт.

Галеры с янычарами были уже рядом, когда оставшиеся на судне матросы подпалили фитилем пороховые дорожки и попрыгали в воду. Грянул взрыв... Галеры бросились в стороны. Все было кончено. Первый брандер свою задачу не выполнил*. Теперь дело было за оставшимися тремя.

Второй брандер атаковал с наветренной стороны. Вел его Томас Макензи по прозвищу Фома Калинович. Наверное, на всем российском флоте не было ни одного застолья, где бы отсутствовал этот неугомонный лейтенант. Хороший анекдот и меткая шутка имелись у него на все случаи жизни. Умел Фома показывать затейливые фокусы, заразительно плясал искрометную джигу, но более всего удавался ему показ старой англичанки, танцующей менуэт. Макензи уважал русских за веселый нрав и честность куда больше, чем своих хитроумных соотечественников.

Сейчас, надвинув по самые брови треуголку, он уверенно вел свой брандер вперед. Чтобы не столкнуться с судном Дугдаля, лейтенант отвернул к берегу. Резкий толчок и скрежет известил команду о том, что брандер влез на риф. Макензи огляделся:

— Боже милостивый!

Судно прочно сидело на камнях, как раз напротив турецкой береговой батареи, на северном мысу. К урезу воды уже сбегались, потрясая ятаганами, турки. Просвистели и ударили в борт первые ядра. Макензи велел покинуть обреченное судно.

Но худа, как говорится, без добра не бывает. Горящий брандер осветил вражескую батарею. Вот она, милая! Бей, не жалей! И фрегат «Надежда», незамедлительно воспользовавшись случаем, не оставил от нее камня на камне.

Команда второго брандера меж тем пробивалась к своим.

— Никак галеры басурманские! — обернулся к Макензи один из матросов.

И точно, за мысом у самого берега, прижавшись друг к другу, стояло до двух десятков гребных судов.

— Молодец! — похвалил матроса Макензи. — Будем брать на абордаж.

— Брать-то какую станем? — деловито интересовались матросы, налегая на весла. — Бона их какая прорва!

— С ближней и начнем! — смеясь, ответил неунываю щий Фома Калинович. — Сколько сил хватит, столько и возьмем!

С ближайшей галеры изумленные турки взирали на приближающуюся шлюпку. Вот она уже у самого борта. Опомнились турки, да поздно! Ружейный залп смел их с палубы.

— В штыки! Виват Екатерина! — первым взобрался на галеру лейтенант.

— Ура! — кинулись остальные.

Турки с воплями летели за борт. У весел, готовые ко всему, жались гребцы-невольники, худые и страшные, будто выходцы с того света.

— Давай наверх, сердешные! — кричали им матросы. — Кончилась ваша неволя!

Быстро расклепали железа. Пошатываясь, выбрались наверх: греки и венецианцы, англичане и мальтийцы, итальянцы и поляки.

— Хлопцы! — плакал, обнимая всех подряд, изможденный до крайности невольник. — Як там Украина ридна? Як там Днипро широкий? Тридцать рокив в полони басурманском маюсь!

— Вперед! Вперед! — торопил матросов Макензи.

Ободренные первым успехом, те уже прыгали на следующую галеру, вслед за ними торопились, горя отмщением, невольники. Не успели турки уразуметь, что к чему, как и вторая галера была захвачена. Остальные гребные суда тем временем спешно отходили в сторону, изготовляясь к нападению. Ахмет-ага был готов покарать дерзких. Теперь надо было уходить, и чем скорее, тем лучше.

— Это был самый великолепный из моих менуэтов, но и он, кажется, окончен! — подвел итог боя Макензи. — Весла на воду! Прорываемся к своим!

Удачно уйдя от погони, лейтенант привел к эскадре отбитые им галеры. Слов нет, второй брандер сражался геройски, однако и он своего предназначения не выполнил. Вся надежда теперь была на лейтенанта Ильина.

Дмитрий Ильин до самого начала брандерной атаки распоряжался своей мортирной батареей. Наконец подскочил к борту бомбардирского корабля назначенный ему брандер. Лихо перепрыгнул на него лейтенант. Утер рукой пот и сажу с усталого лица. В нос ударил острый запах скипидара. Брандерский боцман протянул апельсин.

— Откуда? — спросил, сдирая кожуру, Ильин.

— Та грэк, шо хозяин судна энтого, передал, говорит, трескайте, робяты, сколь душа просит, мне для вас ничего не жаль! — пояснил словоохотливый боцман.

«Ростислав» проходили почти впритирку. Свесившись с ахтердека, Грейг прокричал Ильину:

— Ни под каким видом не поджигайся, пока не сцепишься с турком намертво! Заходи с наветренной стороны. С Богом!

— Ясно! — махал шляпой лейтенант. — Отстранив рулевого, он сам встал на руль. — Ну, Святой Миколай, не выдай!

Пошли! Шипя, отхлынула от форштевня пена, вздулись наполненные ветром залатанные паруса. Брандер легко мчал вперед, целя бушпритом в самую гущу неприятельского флота.

Турецкая армада горела. Но зажжена была лишь малая ее часть, находившаяся под ветром. Наветренные же корабли по-прежнему оставались невредимыми.

Все ближе и ближе громада 80-пушечного корабля.

— Держись, ребята, — ободрял команду Ильин. — для нас давно в раю девки собраны!

Брайдер на полном ходу врезался в борт линейного корабля, разом полетели мачты, с треском рвался такелаж. Не жалко! Теперь уж все равно! Матросы крючьями намертво сцепляли свое судно с жертвой. От пуль отмахивались, как от мух надоедливых:

— Кыш, подлая, ищи себе дружка в иной сторонке!

— Давай, канонир, подпаливай! — Ильин навскидку

стрелял по туркам из пистолетов.

Васька сноровисто поджег фитилем рассыпанный дорожкой порох. Огненная змейка, шипя, побежала в раскрытую настежь крюйт-камору. Отбросив разряженные пистолеты, Ильин торопливо крепил к борту корабля подпаленный брандскугель.

Васька, что есть силы орудуя деревянным мушкелем, прибивал сей снаряд к обшивным доскам. Наконец брандер намертво сцеплен, бранскугель прибит, порох вот-вот рванет — дело сделано!

— Уходим! — скомандовал Ильин.

Немногочисленная команда с разбега спрыгнула в шлюпку.

— На весла навались!

Гребли яростно, как никогда.

— Давай, давай!

Вот уже пули перестали долетать, оглянулся лейтенант — над брандером гуляло пламя. Через несколько мгновений грянет взрыв.

— Суши весла! — скомандовал устало. — Посмотрим, ладно ли будет.

Шлюпка беспомощно закачалась на волнах. На корме в рост, широко расставив ноги, встал Ильин. Флер на шляпе рвало порывистым ветром. И тут грянуло!

Эхо взрыва, казалось, всколыхнуло море и берег — так рванул брандер.

По мачтам турецкого корабля бежало пламя. И снова взрыв! Теперь на воздух взлетел линейный корабль. Грохот был такой, что перепуганные турки прекратили стрельбу. Лавина обломков падала на вражеские суда.

«Огонь, подобно жерлу огнедышащей горы, стоял пламенем над судами, как бы висевшими в воздухе, мириады искр огненного дождя падали во все стороны и поджигали другие корабли...»

— Ура! — что было мочи закричал Ильин.

— Ура! — обнимаясь, кричали матросы.

— Ура! — до надрыва в горле орал счастливый Васька Никонов.

— Весла на воду! — обернулся к команде лейтенант. — Погребли домой!

А в это время выходил в атаку четвертый, последний брандер, мичмана Гагарина. Брандер этот цели не достиг — испугался князь Василий. Не пройдя и половины дистанции, поджег он свое судно и пересел в шлюпку. Брандер же пустил по ветру на удачу. Авось попадет! Команда плакала слезами горькими.

— Каково нам людям в глаза смотреть будет? Лучше уж в пекло башкой, чем с позором возвертаться!

— Хамье! — подумав, обиделся Гагарин. — Как мне делать надлежит, я и сам уразумею!

Знал князь Гагарин наверняка, что Орловы его в обиду не дадут и наградой он обделен не будет...

Но туркам было уже не до гагаринского брандера. Пожар охватил к этому времени всю Чесменскую бухту. Языки пламени озаряли звездное небо и, отражаясь, играли в воде кровавыми бликами.

Огонь всегда страшен, не случайно турки остолбенели от ужасного зрелища. Ну, а затем началась всеобщая паника, остановить которую не могло ничто!

Неприятель пал духом окончательно. Ответный огонь его прекратился.

На стоявшем ближе всех «Ростиславе» от пышащего жара нельзя было даже повернуть лицо в сторону Чес-мы. Люди задыхались. Оставаться на месте было небезопасно, вот-вот могли вспыхнуть паруса.

— Отводи-ка ты, бригадир, корабль назад, — посоветовал Грейгу Спиридов, — а то как бы нам заодно с агарянами не изжариться!

Грейг отдал соответствующую команду. Исполняя ее, «Европа» и «Не тронь меня» отбуксировались гребными судами подальше от огня. Впереди теперь оставался лишь «Ростислав». Над кораблем то и дело пролетали полыхающие головешки. Грейг, глядя на это буйство, шептал сухими губами:

— О, теперь я знаю, как выглядит настоящий ад!

В глазах бригадира плясали отблески огня...

Впоследствии Грейг писал: «Легче вообразить, чем описать ужас, остолбенение и замешательство. Целые команды в страхе и отчаянии кидались в воду, поверхность бухты была покрыта множеством спасавшихся людей, но немного из них спаслось».

В это время капитан Лупандин делал все возможное, чтобы спасти «Ростислав» от возгорания.

— Ну, заморы, — ободрял он свою команду, — не подкачай!

Матросы перекрепляли паруса, непрерывно поливали из брандспойтов такелаж, окатывали из ведер борт и палубу. «Ростислав» своей стоянки так и не покинул.

Море кипело от непрерывных взрывов, по бухте гуляли огромные волны, топя шлюпки и людей. Заряженные пушки, накалясь, палили сами, усиливая панику. Пламя и дым давно затмили луну. Огонь, вода и воздух, казалось, слились воедино в стремлении покончить со всем живым.

В находящейся в нескольких десятках милей Смирне земля ходила ходуном, как при землетрясении. И люди в ужасе выбегали на улицу из домов, думая, что настал конец света...

Еще одно воспоминание очевидца: «Горел уже весь флот, насчитывавший около 200 парусов, являя этим страшную и в то же время величественную картину всеобщего ужаса и бедствия. Перо может дать лишь слабое представление об этой поразительной катастрофе. Пламя с ужасающей быстротой разливалось во все стороны, и один за другим взлетали на воздух турецкие корабли вместе с людьми, бегавшими по их палубам и не решавшимся броситься в воду и плыть к берегу. Русские продолжали осыпать пожарище таким дождем бомб, ядер и пуль, что никто не решался прийти на помощь своим гибнущим собратьям. Крики отчаяния, вопли и рыдания побежденных, и музыка, барабанный бой, и «ура» на судах Грейга, сливаясь воедино, составляли как бы торжественную погребальную песню умирающей доблести османов... Наша победа была решительная, их поражение — полное».

Едва воспылала бухта Чесменская, пал духом наблюдавший за боем из замка капудан-паша:

— Сюбхан Аллах! Все погибло! О я, несчастный, что скажу я великому султану, как посмею глянуть в луче зарные глаза его?

Великому адмиралу уже виделся недалекий подарок султана — конверт с черным шелковым шнурком...

Толпы турок разбегались во все стороны. В придорожной канаве, брошенный всеми, лежал младший флагман Джезаирли Гассан-бей.

— Ради Аллаха и Фатимы! — кричал он бегущим. — Остановитесь!

Тщетно, песчинка в огромном потоке — он был бессилен что-либо изменить.

Пробегавшие мимо плевали ему в лицо:

— Будь ты проклят, приведший нас сюда!

Постанывая от боли в раненой руке, Гассан-бей отполз в сторону. О, как жалел он сейчас о том, что не пал тогда на палубе «Реал-Мустафы» от штыка гяура!

— Я отомщу неверным, — шептал несломленный «Лев султана». — Я отомщу так, что сам шайтан ляжет мне под ноги вместо порога, когда настанет пора отправляться через Эльсырат в рай к предкам! Клянусь Небом!

Страшной клятве Гассан-бея так и не суждено было сбыться. Никогда. Больше добавить к этому нечего...

Всю дневную баталию 24-го числа провел Леха Ив-шин подле своей пушки. Палил из нее по басурманам — будь здоров, только щепки летели! Когда ж сцепился с вражеским кораблем «Евстафий», полез Леха со всеми на абордаж. Жаркое было дело! Троих турок уложил бравый канонир, но и самому досталось — задело пулей руку левую.

Как верхнюю палубу отбили, отправился Леха в лазарет. Спустился в евстафиевский интрюм и обмер. Народу в лазарете битком. У кого руки-ноги перебиты, у кого глаза огнем выжжены, а кто и вовсе покалечен так, что и места живого нет. Отовсюду крики, стоны, плач. Умирающие в голос прощались с белым светом и добрыми людьми. За кровью залитым столом два здоровущих матроса, навалясь, держали очередного страдальца. Третий силой лил ему в рот водку. Взъерошенный лекарь, щуря глаз, торопливо точил пилу... Закричал в голос несчастный, полетела нога в медный таз. А лекарь, пережав щипцами сосуды кровеносные, лил на рану кипящую смолу. Глянул Леха еще разок на страхи лазаретные и полез обратно.

А на палубе уже кричал кто-то с надрывом:

— Робяты! Кто живой ишшо? Аида до басурманского корабля, там турки из рюйма наших ломят!

И сразу же на зов сотоварища, стиснув зубы, из люков поползли пораненные да побитые. Перетянул Леха куском рубахи кровоточащую руку и полез на «Муста-фу» через фальшборт.

А в батарейных деках и трюме рубились яростно, да так, что скоро и биться-то было некому.

На Леху сразу же азиатец величины огромной по пояс голый кинулся. Попытался он было канонира ятаганом достать, да, погорячась, промахнулся. А Леха тесаком его в бок достал-таки. Закричал тогда азиатец бешено, отбросил ятаган и, обхватив канонира поперек ручищами, поднял в воздух. Устремив на задыхающегося московита налитые кровью глаза, прорычал азиатец-гя-ур и принялся грызть Леху зубами, стараясь к горлу добраться. И не жить бы Лехе, кабы не счастливый случай. Возле борта, где убивал канонира турок, была выбита выстрелами сетка защитная. Поскользнулся неистовый азиатец в чьей-то крови и, не удержавшись, полетел вместе с Лехой за борт. Пока в воде барахтались, вытащил канонир из-за пояса нож и добил врага своего. Но не успел и воздуха-то вдохнуть по-настоящему, как снова пришлось нырять. Прямо на него от борта турецкого корабля шла шлюпка. В шлюпке несколько бородатых турок перевязывали одного, богато разодетого... А вскоре рвануло так, что оглушенного Леху буквально вышвырнуло из воды. Сразу ударило в лицо жаром, перед глазами пошли круги...

Очнулся канонир лишь тогда, когда его, сердешного, за шиворот подцепили.

— Ага! — только и сказал.

— Ага! Ага! — обрадовались турки, втаскивая его в шлюпку.

Когда же привезли матроса на берег да разобрались, кто он таков на самом деле, решили голову рубить. Простился Леха с жизнью и, глядя на погубителей своих, думал с тоскою:

«Кабы снималась голова да засовывалась за пазуху, тогда бы ничего не страшно, а так пропадать, видать, придется!»

Вытащил один из турок саблю кривую и начал подступать к Лехе этаким вывертом. Остальные плевались и хохотали:

— У» УРУС, шайтан! Секир башка твой будет!

И такая Леху злость взяла от немощи своей, что аж слезы на глаза навернулись.

Подбежали меж тем турки к канониру, повалили и к шее уже хорошенько примерились, как прибежал еще один турок и стал что-то кричать да руками размахивать. Засунул тогда палач главный саблю свою за пояс и в сторону отошел с сожалением. Понял Леха, что в смерти его пока передышка случилась, но радовался недолго. Турки тут же избили его ногами и потащили куда-то. Всю ночь просидел канонир в душном сарае, а наутро отвели его на галеру, у берега стоявшую. Там заковали в цепь и подле весла огромного посадили, определив в гребцы-филикаджи. Рядом с Лехой еще бедолага плечом к плечу сидел, лицом черный, как сатана. Протянул он Лехе сухарь, водою поделился да рану перевязать помог, сострадательный, видать, был.

— Благодарствуя тя, арап любезный, — говорил ему Леха признательно, — дай Бог тебе скорой воли и доброго здравия!

Улыбался в ответ арап непонятливый, зубы белые скаля. Огляделся Леха по сторонам. Народ у весел самый разный, все помалкивают, каждый сам по себе. Меж гребцами надсмотрщик-комит виду свирепого с бичом прохаживается,

Едва стемнело, жестокая пальба началась. Гребцов сразу сытно бобами разваренными кормить стали: видать, работа впереди предстояла.

А пальба разгоралась все сильнее. Радовался Леха — жмут наши, коль шум такой стоит! Затем и взрывы греметь начали, забегали турки как оглашенные.

— Ишь, не нравится гололобым на ярмарке, погодите, то ли еще будет! — хлопал довольный Леха соседа-арапа по плечу.

Посреди ночи вспыхнула галера пламенем жарким. Турки сразу как один в воду покидались. Много повидал российский матрос Ившин на своем веку, но такого видеть не доводилось. На глазах его сгорали свечками прикованные цепями люди. Жар огня, нечеловеческие крики, смрад паленого мяса — все смешалось. Понял Леха, что и его смертный час близок, закрыл глаза и принялся молитвы шептать истово...

Тут вдруг скользнул локоть его по борту и в оконце весельное просунулся. Раздумывать было некогда. Вытолкнул канонир в оконце весло и сам стал в него протискиваться. Метнул взгляд назад, а там уже вовсю горел черный знакомец. Белки глаз выпучены, объятые огнем волосы трещат, воет, извивается в муках предсмертных... Поднатужился Леха и кое-как протиснулся в оконце. Цепь, слава Богу, была длинная. Нырнул он, ухватился за борт галерный и замер в ожидании. Если бы не дышать, так и вовсе сидел бы канонир в царстве подводном безвылазно. Сколько времени прошло, кто знает! Только почувствовал Леха, что ослабла цепь — видать, банки перегорели.

«Ничего, — подумал канонир, подальше отплывая, — помирай, коли хочется, живи, коли можется. Есть еще душа у меня в теле доселе!»

Тяжеленная цепь тянула ко дну. Подплыл канонир к ближайшей фелюке и, силы последние напрягая, через борт ее перевалился — будь что будет! Но на фелюке было пусто, команда, видно, еще загодя поразбежалась, не испытывая судьбу. Отдышался Леха, подобрал цепь свою окаянную, затушил головешки горящие, парус поставил и на выход из бухты поплыл.

«Авось в неразберихе здешней и к своим проскочу», — думал, рулем во все стороны орудуя.

Пока по бухте плыл, в фелюку целая туча тонущих турок повзбиралась. Отходчив русский человек, глянул на них Леха, вздохнул:

— Жалко вас, турков-то!

И решил не трогать.

Таки к своим и выбрался. Причалил канонир к «Ростиславу» , а сил стоять на ногах и нет более, до самого донышка выложился, так у руля и свалился...

А на фелюку уже прыгали матросы. Прибежал корабельный кузнец и в два удара расклепал цепь проклятую. Перенесли Ившина на корабль, а тут и сам адмирал подошел. Приподнялся Леха, как смог, доложился по всей форме:

— Первой статьи матрос Ившин Алексей сын Иванов, корабля «Святого Евстафия» канонир, из басурманского полона возвернулся. При мне фелюка ихняя в полной справности и турков куча немалая!

— Спасибо, герой! — молвил Спиридов голосом проникновенным, — несите его к лекарю, он свое сделал! — И, уже обратясь к собравшимся вокруг, прибавил: — Счастливо Отечество наше, имея сынов таких!

Потери в ночной баталии с нашей стороны были... одиннадцать человек. Сказочно! Неправдоподобно! Но так было!

Глава шестая

Под утро Алексей Орлов выслал на помощь «Ростиславу» все гребные суда. Во главе их лейтенант Яков Карташев.

Турецкий флот догорал... Пристально вглядываясь в зарево пожара, Спиридов приметил пару уцелевших турецких кораблей, находившихся под ветром.

— Вызовите ко мне Карташева! — велел он Лупан-дину.

— Вот что, лейтенант, — похлопал по плечу прибывшего офицера, — бери катера да буксируй на выход вот те корабли, за мысом спрятанные.

— Будет исполнено! — коротко ответил Карташев.

Рассвет еще только начинал брезжить, когда русские моряки взошли на палубу первого неприятельского линейного корабля. Среди охотников была в полном составе команда геройского третьего брандера...

Матросы быстро затушили небольшие пожары, завели на шлюпки буксирные концы и потащили трофей к эскадре. А навстречу уже спешили гребные суда капитан-лейтенанта Булгакова*. Общими усилиями они вывели линейный корабль из бухты. На его зеленом облупившемся борту арабской вязью было выведено «Родос». Карташев подозвал к себе оказавшегося рядом Ваську Никонова.

— Ну-ка, молодец, давай флаг Андреевский над басурманским подымай. Негоже нам под султанским стягом плыть.

— Я враз! — обрадовался Васька.

Спустя считанные минуты над плененным «Родосом» уже полоскалось огромное полотнище, наискось перечеркнутое размашистым синим крестом. Под ним, перевернутый вверх тормашками, болтался турецкий флаг, со звездой и полумесяцем. Не сдержался Васька, созоровал!

Второй корабль, к сожалению, вывести не удалось. Посланный туда лейтенант Макензи сделал все возможное, но на выходе линейный корабль засыпало горящими обломками...

Одновременно спасли от огня и несколько больших галер*. Все остальное было уже испепелено всепожирающим огнем...

С восходом солнца взору российских моряков предстала вся грандиозная картина ночного пожара. Чесменская бухта была сплошь усеяна обуглившимися корабельными днищами, обломками такелажа, тысячами обгоревших трупов, воды как таковой не существовало, настолько она была перемешана с пеплом и кровью.

К восьми утра Алексей Орлов прислал на «Ростислав» свои поздравления по случаю победы и приказ о производстве Грейга в контр-адмиралы с «удостоверением сверх того за достославный подвиг в сожжении турецкого флота в дальнейших милостях к нему государыни императрицы » *.

После полудня, снявшись с якорей, корабли действующего отряда двинулись к эскадре. Дул тихий северный ветер. Плыли не спеша, в строю кильватера. Первым «Ростислав», за ним остальные. В середине колонны под парусами вели плененный «Родос», окруженный пятью трофейными галерами*.

Подойдя к главным силам, отряд залпировал двадцатью семью выстрелами. С «Трех Иерархов» отвечали двадцатью тремя. По реям и вантам стояли команды, играла музыка, гремело «Ура». Когда же «Родос» поравнялся с «Иерархами», тот, салютуя трофею, выпалил из всех своих орудий враз.

«Гремели пушечные выстрелы, и, казалось, звуки сии понесли славу Россов во все пределы света, раздаваясь от берегов Анатолийских к берегам Невским», — писал один из современников об этом волнующем и торжественном мгновении.

Спиридов и Грейг перешли на флагманский корабль. Взойдя на борт, Грейг передал Орлову флаги плененных судов:

— Ваше сиятельство! Вот бессмертный памятник достославной победы, одержанной под начальством вашего сиятельства, в вечную славу всемилостивейшей нашей государыни всероссийской!

Орлов восторженно расцеловал Грейга:

— С нашими успехами слава неразлучна!

Спиридов стоял в сторонке. Он был здесь как бы лишним.

На отбитые галеры тем временем грузили солдат и высаживали их в город. Начальником десанта — полковник Обухов. Турок нигде не было, только валялись на улицах раненые и обгоревшие. Солдаты зла несчастным не чинили, в плен не брали, а отпускали на все четыре стороны. Посланные в город лекари безжалостно опустошали свои сундуки, оказывая недавним врагам посильную помощь.

Не теряя времени даром, десант рвал бастионы чесменского замка, свозил на корабли медные орудия. Матросы весело таскали в шлюпки тюки тончайшего хиосского шелка, груды которого валялись на каждом шагу. К складам встали караулы, отряженные команды приступили к тушению пожара.

В полдень Алексей Орлов с братом Федором, князем Юрием Долгоруким и «отличившимся» в баталии мичманом Гагариным съехал на берег. Плыли медленно, крючковые едва успевали отталкивать отпорниками плавающие трупы. Едва граф Алексей выбрался из шлюпки, как ему тут же доложили о творимых турками бесчинствах в Смирне. Бежавшие туда янычары и матросы с сожженных кораблей учинили в городе кровавую резню всего христианского населения. Разгневанный Орлов велел звать к себе одного из захваченных турецких пашей Кандийского янычар-агу.

— Езжай в Смирну и передай тамошнему владетелю, что я велю немедля прекратить все убийства и погромы; в противном случае мы двинемся туда всею своей непобедимой силою!

Угроза действие возымела. Не на шутку испугавшийся смирнский наместник сразу же принялся наводить порядок. Уже на следующий день он поспешил известить русского главнокомандующего, что порядок в Смирне восстановлен, а зачинщики погрома обезглавлены.

Капитаны кораблей тем временем запасались впрок брошенными якорями, снимали с прогоревших днищ пушки, выискивали в воде годные к употреблению стеньги и реи. Во время этих работ нашли моряки среди плавающих обломков живого человека. Придя в себя, спасенный заплакал:

— Спасибо, ребята, вовек не забуду!

То был армейский прапорщик Иван Абатуров, захваченный в плен турками при взрыве «Евстафия».

Русские в городе долго не задерживались. Орлов не без основания боялся морового поветрия. Палубы кораблей по этой причине ежечасно мылись, помещения окуривались древесным углем. Всем было велено пить воду пополам с дегтем, а платье пропитывать оливковым маслом.

Едва последние солдаты покинули Чесму, как на ближайших холмах замаячили всадники. На следующий день турки робко вступили в город. А там уже вовсю гуляла чума...

Некоторое время эскадра еще стояла подле бухты, приводя себя в порядок. Но ветер доносил из Чесмы такой нестерпимый смрад разлагавшихся тел, что корабли пришлось отвести мористее.

А перед самым уходом прощальный подарок султана — два рагузских транспорта, доверху груженных провизией для флота из Константинополя. Опоздали транспорта, не в те руки попали!*

28 июня российские корабли подняли паруса. Теперь перед эскадрой стояли иные задачи. Курс был проложен на Дарданеллы!

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. Эхо Чесмы

Глава первая

До российской столицы известие о победе при Чесме дошло не скоро. Вначале было получено краткое сообщение от посланника на Мальте. Подробности там отсутствовали, но главное было ясно: произошло генеральное сражение, в котором русский флот наголову разгромил неприятеля.



Из письма Екатерины II Панину в сентябре 1770 года: «Лишь встала с постели, мне отдали Ваше второе письмо с приятными из Архипелага предвестиями, а не известиями еще, ибо сказывают одни, что взяты Дарданеллы, а другие, что флот турецкий паки сожжен. Но есть ли бы выбирать, то Дарданеллы лучше возьму, ибо сие нас приближает к месту ближайшего мирнаго конгресса».

От самой эскадры с донесением послали князя Юрия Долгорукого. Попутным судном он добрался до Ливорно, оттуда посуху — в Россию. Лишь поздней осенью прибыл князь в Санкт-Петербург.

Императрица пожелала увидеть вестника славной победы немедля. Принимала его прямо у карточного столика, где только что, коротая время, проиграла подряд несколько партий дураковатому прусскому принцу Генриху. Разговор состоялся недолгий. Екатерина спешила отыграться. На прощание вручила она Долгорукому Георгиевский крест 3-го класса.

— Сей крест тебе уже послан, но, видно, не дошел до тебя! Поэтому я его тебе сама и возлагаю!

Из первичной росписи императрицы Екатерины II о награждениях за Чесменскую победу: «Объявить им награждения: гр. А. Орлову кавалерию Св.Георгия первого класса и кайзер-флаг пока жив, чтоб мог поднять на наших кораблях и употребить в своем гербе, графу Федору Орлову — второго класса, адмиралу (т.е. Спиридо-ву. — В. Ш.) деревня, контр-адмиралу Грейгу — третьего класса Георгия, тоже и князю Юрию Долгорукому. Всем командам брандеров — четвертый класс Георгиевский, всем морским и сухопутным на судах, в действительной драке находившимся, медали на синей ленточке, корабельным командирам же тех кораблей Георгия четвертого класса».

Затем передумав, императрица осыпала Алексея Орлова целым дождем наград. Дадены ему были: Георгиевский крест наивысшего, 1-го класса, усыпанная алмазами шпага, шестьдесят тысяч рублей, титул графа Чесменского, единоличное право поднимать на всех кораблях российского флота кейзер-флаг и фамильный герб с изображением того же кейзер-флага.

Екатерина писала Орлову восторженно:

«Блистая в свете не мнимым блеском, флот наш... нанес сей раз наичувствительный удар оттоманской гордости... Сия победа приобрела отменную славу и честь... лаврами покрылась и вся находящаяся при Вас эскадра».

Помимо официальных наград Екатерина одарила Орлова еще и личными подарками, которые еще раз подчеркнули ее особое расположение к Чесменскому победителю. В своем письме к графу она писала: «Граф Алексей Григорьевич! Как скоро услышала я, что у вас пропал перстень с моим портретом в чесменскую баталию (тот самый, который Орлов в порыве бешенства выбросил за борт. — В. Ш.), тотчас заказала сделать другой, который при сем прилагаю, желаю вам носить оный на здоровье. Потеряв перстень, вы выиграли баталию, истребили неприятельский флот; получа другой, вы берете укрепленные места...

Как вы весьма хорошо управляете моим флотом, то посылаю к вам компас, вделанный в трость. Прощайте, любезный граф; я желаю вам счастья и здоровья, и всякого благополучия и прошу Всевышнего, да сохранит вас целым и невредимым. Впрочем, остаюсь, как всегда к вам весьма доброжелательна. Екатерина».

Награждены были и другие участники победоносной баталии. Адмиралу Спиридову пожаловали орден Андрея Первозванного. Самуилу Грейгу, произведенному в контр-адмиралы, вручен был Георгиевский крест 2-го класса. Георгиевских крестов были удостоены и другие наиболее отличившиеся офицеры: Степан Хме-тевский, Федот Клокачев, Александр Круз, Иван Пере-печин, Василий Лупандин, Петр Карташев*.

Но особо отмечался всеми подвиг Дмитрия Ильина.

Так, выражая похвалу всем участникам сражения, адмиралтейств-коллегия отмечала: «А паче господину Ильину, которого храбрость и твердость духа справедливо не токмо похвалы, но и удивления достойны».

От государственной казны велено было выдать победителям ровно сто шестьдесят семь тысяч четыреста семьдесят пять рублей и пятнадцать с одной четвертью копейки*.

Для команд Средиземноморской эскадры учредили серебряную медаль «За победу на водах Эгейских». Носить ее надлежало в петлице на голубой Андреевской ленте. На медали изображался горящий турецкий флот и надпись внизу мелкими буквами: «Чесма 1770 года июня 24 дня», а сверху в клубах дыма лишь одно краткое слово «Был»*. Женам и детям офицеров и матросов эскадры велено было Екатериной II раздать пять тысяч рублей.

Русский народ праздновал величие своего флота. Три дня в столице шли народные гулянья, беспрестанно гремели салюты, флотских закачивали на руках до упаду. Специальным высочайшим указом велено было праздновать Чесменскую победу ежегодно.

Из воспоминаний о детстве поэта и сенатора Ивана Дмитриева: «Отец мой, получая при газетах реляции, всегда читал их вслух посреди семейства. Никогда не забуду того дня, когда слушали мы реляции о сожжении при Чесме турецкого флота. У отца моего от восторга прерывался голос, а у меня навертывались на глазах слезы».

Изменение претерпела даже женская мода. Едва известие о победе достигло столицы, как буквально на следующий день в два с лишним раза возросла ширина юбок у петербургских модниц. Пышные кринолины заколыхались над петербургской брусчаткой, как паруса кораблей над штормовыми волнами. Тогда же наимоднейшие дамские прически «Шишак Минервы» и «Рог изобилия» как по мановению волшебной палочки уступили пальму первенства экзотическому «Левантскому тюрбану».

Славной виктории на водах Эгейских посвящали стихи и возвышенные оды. Огромной популярностью пользовалась драма «Россы в Архипелаге», смотреть которую собирались толпы народа — от самых титулованных до простолюдинов.

На торжественном молебне у надгробия Петра Великого рыдал, не скрывая слез своих, митрополит Платон:

— Восстань, великий монарх, Отечества нашего отец! Восстань и воззри на любезное изобретение твое! Оно не истлело во времени, и слава его не помрачилась! Восстань и насладись трудами рук своих!

На надгробие был торжественно возложен добытый неизвестным матросом кормовой турецкий флаг. Рядом лег на холодный мрамор лист бумаги со стихами:

Тебя виновником считая русских благ,

У неприятеля отнятый ею флаг

Перед стопы твои усердно полагает

И жертвой сей твое столетие венчает.

Гром Чесмы всколыхнул весь мир. Хитроумные дипломаты горестно сотрясали пудру париков, вчитываясь в донесения о результатах баталии. Русский флот заявил о себе во весь голос. Так, британский посол при русском дворе лорд Каскарт в своем донесении в Лондон особое внимание обращал на «храбрость, распорядительность и решительность, показанные русским адмиралом, офицерами и матросами при столь новых для них обстоятельствах».

Первыми забили тревогу по итогам Чесмы союзные России англичане. Былое пренебрежение к российским морякам сменилось у них на опасливую настороженность. Уже через месяц после сражения британское адмиралтейство получило обстоятельнейший отчет своих шпионов о всех подробностях сражения. Доносители, делая вывод из увиденного, писали: «Одним ударом уничтожена вся морская сила оттоманской державы».

Как же отреагировала на Чесменскую победу Англия? Академик Е. В. Тарле характеризует ее отношение к случившемуся следующим образом: «Лорды адмиралтейства и с ними британский кабинет могли усмотреть... в Чесменском событии две стороны: отрицательную и положительную. Плохо было то, что Екатерине так невероятно блестяще удалось это головокружительное предприятие — перебросить с Балтийского моря в Архипелаг большой флот и уничтожить дотла весь прекрасно вооруженный и крупный количественно флот Турецкой империи, нехорошо было и то, что появление Орлова сопровождалось смутами и восстаниями в Морее и других местах, населенных христианскими подданными Порты...»

Первым понял всю опасность реакции Англии на истребление турецкого флота адмирал Г. А. Спиридов, который немедленно предложил свой вариант выхода из сложившейся ситуации: «Ежели б англичанам... сей остров (Парос. — В. Ш.) с портом Аузой и анти-Паросом продать, — писал он А. Г. Орлову, — то б хотя и имеют они у себя в Мидитерании (в Средиземном море. — В. Ш.) свои порты, не один миллион червонных с радостью дали». Короче говоря, адмирал предлагал откупиться от раздосадованных чужой удачей англичан, но российское правительство на это не пошло.

А вскоре на средиземноморских волнах закачались корабли эскадры вице-адмирала Сандерса в одиннадцать 74-пушечных линкоров. Англия не шутила.

Следом за ней ввели свои эскадры и прочие «союзники». Даже маленькая Дания, выгребая из тощей казны последние кроны, выслала в южные воды шесть боевых судов.

В те дни прусский король Фридрих II писал в своем дневнике: «Успехи, столь быстрые, беспокоили равным образом как союзников России, так и прочие державы Европы».

Совершенно по-иному была воспринята весть о Чесменской победе народами Средиземноморья. Пламя восстаний объяло Эгейские острова и материковую Грецию, Сирию и Малую Азию. Газеты тех дней писали: «Русские своим человеколюбием и справедливостью приобретают в Архипелаге общую к себе любовь».

Спустя несколько недель после разгрома турок жители сразу двадцати семи островов Архипелага прислали к адмиралу Спиридову своих депутатов с просьбами создать Архипелажское княжество под российским подданством.

В последний день июня 1770 года, когда солнце стояло в самом зените и жители Стамбула прятались от жары в тени кипарисов, у ворот сераля бросил поводья измученный долгой скачкой наездник. Бородатые стражники-янычары помогли ему слезть с лошади.

— Я послан правителем Смирны к великому и всемогущему царю царей! Весть же моя страшная! — разлепил сухие губы гонец. — Дайте пить!

Напоив посланца водой из близлежащего мраморного фонтана, янычары отвели его во дворец. Султан Муста-фа Третий пожелал принять гонца из Смирны незамедлительно.

— О, всемогущий, — рухнул на колени посланец, — позволь мне, недостойному, поведать тебе горестную новость. Твой великий флот во главе с бесстрашным мореходом Ибрагим-пашой сожжен московитами у местечка Чешме! Сражение было столь грандиозным, что от грома

пушек дрожала земля на многие мили вокруг. Твои рабы дрались, как львы, но видно, Аллах решил покарать нас за гордыню, ибо он отвернулся в тот день от нас. В пламени сражения сгорели все твои суда, не уцелел ни кто! Корабли гяуров стоят теперь у входа в Дарданеллы, а завтра они будут у стен Стамбула!

Смертельно побледневший Мустафа выронил из рук четки и закрыл лицо руками.

— Это конец! — повторял он как безумный. — Они уже идут сюда, чтобы разделаться с нами!

В тот же день султан бежал из столицы в один из загородных замков и заперся там в ожидании неизбежного...

Стамбул был объят паникой. Начались погромы и пожары, разбой и насилие. Тысячи и тысячи обывателей разбегались из города куда глаза глядят.

— Спасайтесь, правоверные! — кричали они менее решительным. — Настал конец света и поглотится все в геенне огненной!

Вспыхнули беспорядки и в турецких войсках. «Ужас до такой степени овладел умами, — писал об этих днях русский историк Петров, — что все только громко говорили об оставлении батарей при первом выстреле неприятеля...» Основания для паники у янычар были. Ведь обороны Дарданелл практически не существовало... Стены старинных крепостей были столь ветхи, что грозили падением, а пушки были столь древние, что стрелять из них было уже нельзя. Командующий обороной Дарданелл Молдаванчжи-паша был бессилен изменить что-либо. Единственное, что удалось сделать ему, так это побелить стены приморских крепостей, чтобы создать видимость их новизны хотя бы издали...

А вести с моря были одна тревожней другой. Русская эскадра уже захватила ближайший к проливу остров Лемнос. Высаженный десант уже взял в осаду находившуюся на острове крепость Пилари. А передовые русские корабли начали промеры глубин на входе в Дарда-нелльские теснины...

Стамбул замер в ожидании скорого возмездия. Мус-тафа Третий был близок к помешательству. Еще бы, ведь прорвись русская эскадра, попутно засыпав ядрами и бомбами Стамбул, в Черное море, и у России в одно мгновение появится прекрасный Черноморский флот, бороться с которым Высокая Порта будет бессильна! Судьба войны, а может, и всей империи могла решиться в самое ближайшее время! Не лучшим виделось положение Высокой Порты, если Орлов со Спиридовым решались на морскую блокаду Дарданелл. В этом случае перед Стамбулом начинал маячить призрак страшного голода...

— Московитские ладьи у стен города! — кричали на улицах обезумевшие от страха турки. — Спасайтесь кто может!

В столице Высокой Порты начались массовые беспорядки, погромы. Подобное потрясение Константинополь испытывал ранее только раз, когда ровно двести лет назад объединенный христианский гребной флот наголову разгромил турок в сражении при Лепанто. Но тогда хоть что-то уцелело, теперь же погибло все*.

Командующий обороной Дарданелл свирепый Молда-ванчжи-паша по-прежнему был в полнейшей растерянности. Большая часть его войска уже разбежалась, оставшиеся пребывали в неописуемом ужасе. Янычары прямо кричали паше в лицо, что побегут при первом же выстреле неприятеля. Французский посланник в Турции горестно доносил в Версаль: «Надежда властвовать морем вдруг перешла к сознанию ничтожества, и при известии о появлении русских при Дарданеллах Константинополь потерял голову».

В те дни российский пиит Василий Петров писал в своей «Оде на победы в Морее»:

«Герой! Не негодуй: твой жребий не приспел;

Тебе осталися... Вход черныя пучины И ужас Дарданелл...»

Глава вторая

«Посылку флота моего в Архипелаг, преславное его там бытие и счастливое возвращение за благополучное происшествие государствования моего почитаю».

Екатерина II

После блестящей Чесменской победы русский флот еще в течение долгих четырех лет оставался в Архипелаге. Его корабли наглухо закупорили турок в Дарданеллах... Екатерина идею Орлова и Спиридова о тесной блокаде Дарданелл одобрила полностью. В своем очередном рескрипте на имя Алексея Орлова она писала по этому поводу: «Флот наш разделяет неприятельские силы и знатно уменьшает их главную армию. Порта, так сказать, принуждена, не знав, куда намерение наше клонится, усыпать военными людьми все св,ои приморские места, как в Азии, так и в Европе находящиеся, теряет все выгоды, от Архипелага и от своей торговли прежде получаемые, принуждена остальные свои силы морские разделить между Дарданеллами и Черным морем, и, следовательно, препятствие причиняется ей действовать как на самих Крымских берегах с надежностью, не упоминая и о том, что многие турецкие города, да и сам Царьград не без трепета видит флот наш в таком близком от них расстоянии». Крейсерские отряды Хметевского, Извекова и других капитанов уничтожили и пленили около 400 вражеских судов. Новые славные победы вписали они в историю отечественного флота. Вот лишь некоторые из них:

21 июля 1770 года русская эскадра в составе пяти кораблей, фрегата и бомбардирского корабля под началом А. Г. Орлова и адмирала Г. А. Спиридова осадила крепость в бухте Пелари, на западной стороне острова Лемнос*.

8 декабре 1770 года корабль «Саратов» у острова Станко овладел ставшим на мель 66-пушечным турецким кораблем и сжег его.

6 августа 1771 года русский отряд в семь вымпелов под началом А. Г. Орлова высадил десант в заливе Мак-ри и овладел местечком Ливиса, где были сожжены магазины и взяты в плен семь крупных шебек.

9 сентября 1771 года фрегат «Святой Павел» под командой П. Алексиано, подойдя ночью к острову Станко, высадил десант и овладел турецкой крепостью Кеффало.

12 сентября 1771 года трекатр «Святой Михаил» под началом мичмана Александра Ушакова между островом Лемнос и Афонской горой отразил нападение пяти турецких галер.

2—5 ноября 1771 года русская эскадра из 15 судов (шесть кораблей, семь фрегатов и два бомбардирских корабля) под началом А. Г. Орлова и адмирала Г. А. Спиридова бомбардировала крепость на острове Метелин, причем высаженный десант овладел адмиралтейством с припасами, сжег стоящие на стапеле два линейных корабля и одну галеру, вывел из гавани до 20 мелких судов.

28 февраля 1772 года фрегат «Святой Павел» под командой лейтенанта П. Алексиано у острова Родос взял турецкое судно.

В марте 1772 года фрегат «Слава» под началом лейтенанта М. Войновича напал в заливе Лагос на 13 турецких судов, из которых три взял в плен, два потопил, четыре сжег и вдобавок овладел береговой батареей.

5 июля 1772 года фрегат «Николай» под командой И. Войновича овладел крепостью Кастель-Россо.

В июле 1772 года русский отряд в семь судов под началом генерал-адъютаната Ризо и капитана Псаро овладел крепостью Бейрут. При этом сожжено 10 неприятельских судов.

Осенью 1772 года Алексей Орлов и адмирал Спиридов решили нанести повторный удар по Чесме, где турки скрытно скопили много всяческих грузов и припасов, стремясь снова превратить этот порт в важный узел своих морских перевозок. Командиром отряженных для нападения сил был определен контр-адмирал Самуил Грейг. Флаг свой командир отряда пожелал держать на «Надежде».

Историк русского флота Соколов так описывает Второе Чесменское сражение. «Отряд... сделал нападение на крепость Чесму, сжег предместье, магазины, истребил действием морской артиллерии несколько мелких судов... Суда, несмотря на сильный неприятельский огонь, легли на якорь не боле как в 150 саженях от крепости и, открыв свои батареи, стреляли с такой скоростью и точностью, что тотчас принудили крепость молчать, и, сбив с оной пушки, переломали станки, разбили стену, бастионы и множество домов».

Касаясь действия капитанов судов, командир отряда в своем рапорте отмечал следующее: «При сем случае имею честь рекомендовать отличившихся разных команд командующих... штаб- и обер-офицеров: флота капитана Василия Роксбурга, капитан-лейтенантов Кожухова, Извекова как исправных и храбрых офицеров».

Месяца мая восьмого числа года 1772 город Ревель прощался с эскадрой контр-адмирала Чичагова. Русские корабли спешили в далекое Средиземноморье, чтобы подкрепить героев Чесмы и окончательно закрыть туркам выход из Дарданелл.

Укомплектована эскадра была моряками опытными. Корабли ж в нее включили новые, только что со стапелей. Имена по этой причине присвоены были по следам событий недавних и славных: «Чесма», «Победа» , «Граф Орлов». На флагманском «Орлове», что уходил в море под адмиральским флагом, был капитаном Коняев Михаила Тимофеевич, моряк опытный и воин храбрый.

Моряки торопились: ведь их ждали в далеких южных водах боевые товарищи. Шли по этой причине лихо, неся даже при крепком ветре все паруса. Плавание было тяжелым. Умирали от болезней люди. Текли корабельные корпуса. Но уже в середине августа эскадра бросила якоря на рейде итальянского порта Ливорно. Здесь моряков ждала первая неожиданность. Контр-адмирала Василия Чичагова высочайшим ордером отзывали в Россию. Там ему предстояло принять под начало эскадру на море Азовском. Эскадру велено было принимать Коняе-ву как старшему по должности.

— Задача не так уж и сложна, — сказал ему Чичагов на прощание. — Доведешь корабли до порта Анконского — и все дела!

Коняев тут же раскатал на столе карту средиземноморскую. Сделал несколько наколов кронциркулем.

— При попутном ветре неделя ходу! — отметил удовлетворенно.

— Вот видишь, Мишенька, как все хорошо складывается! — отозвался Чичагов, поглядывая, как денщики пакуют увесистые кофры с подарками домочадцам.

В тот же день контр-адмирал съехал на берег, а Коня-ев поднял над «Графом Орловым» отрядный брейд-вымпел. Кораблям предстояло еще несколько дней стоянки, чтобы пополнить запасы провизии и налиться водой, а затем уже следовать к Аузе — главной базе русского флота в греческом Архипелаге.

Однако здесь моряков подстерегала новая неожиданность. Буквально через день прибыл курьер от главнокомандующего российскими войсками в Средиземноморье графа Алексея Орлова. Сообщение он привез тревожное: турки скрытно наращивают свои морские силы в Эгейском море. Орлов в связи с этим приказывал идти в крейсерство к островам Крит и Цериго, уничтожая там все турецкие военные суда. В помощь эскадре придавался находившийся уже в тех водах отряд легких судов капитана Войновича.

Как же складывалась в это время обстановка на Средиземном море для русских моряков?

Потерпев два года назад сокрушительный разгром при Чесме, султан Мустафа III лишился всего своего линейного флота. Но у турок морские силы еще оставались, и немалые! В Адриатике и Мраморном море, в Босфоре и у берегов вассального Туниса сосредоточились фрегаты и шебеки, галеры и более мелкие суда. Большое их количество делало эти флотилии весьма опасными. Было и еще одно немаловажное обстоятельство, заставлявшее русских моряков всегда быть настороже по отношению к этим судам. Дело в том, что укомплектованы они были не нерадивыми турками-анатолийцами, как линейные корабли, а опытнейшими мореходами-пиратами, впитавшими все премудрости своего ремесла еще с молоком матери.

Приведению в порядок разбойных флотилий способствовали и длительные безрезультатные мирные переговоры между Россией и Турцией, продолжавшиеся почти весь 1772 год. За это время турки сумели отремонтировать суда, пополнить их экипажи.

Великий адмирал османского флота Гассан-паша замыслил разгромить русские эскадры. Соединив все разбросанные по средиземноморским портам флотилии, он намеревался внезапным ударом истребить крейсирующие русские отряды. Гассан-паша был уверен, что соблюдающий объявленное перемирие противник давно утратил бдительность.

Но не ему, восточному лукавцу, было тягаться в искусстве обмана с графом Алексеем Григорьевичем! Орлов и не таких хитрецов уличал! Заметив передвижения турок по портам, он тут же велел удвоить наблюдение, и скоро графу через лазутчиков стало известно, что Гассан-паша усердно собирает под свою команду мощный корабельный кулак.

Из албанского порта Дульциньо, что на Адриатике, готовилась к удару по русским флотилия из полусотни фрегатов и шебек. На ее борту сидело до восьми тысяч отборных янычар.

В поддержку ей должна была выступить из Туниса флотилия неукротимых барбарейцев с тремя тысячами профессиональных головорезов.

В Босфоре собирались остатки линейного флота, а из Алжира протягивали султану руку дружбы тамошние пираты.

«Такие коварные с неприятельской стороны предприятия, производимые уже в действие, принудили меня принять оборонительное оружие, захватить нужные проходы и отправить в разные места эскадры, а особливо против дульциниотов, морских разбойников, дабы не допустить оных к соединению с тунисцами», — писал в те дни Алексей Орлов в Петербург Екатерине II.

Заступить дорогу дульциниотам — главной надежде капудан-паши — и выпало капитану 1 ранга Михаиле Коняеву с сотоварищами.

Едва его эскадра в семь вымпелов встала у берега Лю-фет, что неподалеку от острова Цериго, от местных рыбаков-греков пришло известие о неприятеле. Дульцини-отская флотилия в восемь больших фрегатов и полтора десятка шебек стояла на якорях у острова Патраса, поджидая еще полтора десятка вымпелов, спешивших к ней из Корфу.

На совете капитанов Коняев заявил решительно:

— Соединения турок допустить невозможно, надо бить поодиночке!

Мнение российских капитанов было единодушным — атаковать и уничтожить врага!

25 октября вдали были усмотрены турецкие суда. Свежий ветер, однако, не дал возможности атаковать немедленно, и нападение было отложено до следующего утра.

День следующий начался решительным нападением. Умело маневрируя, головные «Чесма» и «Граф Орлов» отсекли от основных сил две шебеки и фрегат, буквально изрешетив их своими ядрами. От уничтожения турецкие суда спасла лишь непроницаемая южная ночь.

Весь следующий день русские моряки снова боролись со стихией, штормуя с зарифленными парусами. Турки тем временем, перейдя под защиту местных крепостей, отстаивались на якорях, готовясь к отражению возможного нападения.

Так настал день 28 октября, день решающий и памятный.

Снова поутру был на «Графе Орлове» капитанский совет. И снова было на нем решено, несмотря на жестокую пальбу береговых батарей, идти прямиком на неприятельские суда и дать им бой генеральный!

— Надежду станем иметь на умелость господ офице

ров и матросов да на помощь Господа нашего Всевышне

го! — так закончил свои наставления Коняев.

Против 220 пушек на русских кораблях турки имели 420, не считая стрелявших с берега. Но и столь большое различие в силах на решение российских капитанов ровным счетом никак не повлияло. Желание было одно — атаковать!

Красноречивое свидетельство о первых минутах Пат-расской баталии оставил в шканечном журнале флагманского корабля штурман Савва Мокеев: «В начале 10 часов с обеих крепостей и с неприятельского флота начали производить по нас пальбу, но, несмотря на страсть оной, надеялись на свое мужество и на помощь Всевышнего Бога, чем себя охотно побуждали дать баталию, и мы с эскадрою усиливали прийти к неприятелю в ближнее расстояние, дабы наши пушки удобнее их вредить могли».

Сблизившись на кратчайшую дистанцию, русские корабли разом бросили якоря. По сигналу Коняева ударил первый залп, сражение началось. Впереди остальных дрались линейные корабли «Чесма» и «Граф Орлов», немного поодаль — фрегаты «Николай» и «Слава», шебека «Забияка». С моря эскадру прикрывали поляки «Мо-дон» и «Ауза».

Турки били ядрами и огромными мраморными глыбами. Наши ответствовали книпелями да картечью с брандскугелями.

На исходе часа пополудни Коняев, внимательно следивший за ходом сражения в подзорную трубу, заметил большое замешательство в береговой крепости, которую успешно расстреливала «Чесма».

— Вывесить флаги, чтоб огонь усиливали до крайности! — обратился к стоявшему рядом вахтенному лейтенанту Лопухину Коняев. — Чувствую я, что еще немного поднажать — и турки не выдержат!

— Не разорвало бы на такой стрельбе пушек! — не смело вставил лейтенант.

— Смерти бояться — дома сидеть! — не оборачиваясь, бросил каперанг, снова приставляя к глазам трубу.

Повинуясь приказу, русские суда резко усилили темп стрельбы. Канониры еле успевали отскакивать от дергающихся на отдаче пушек.

И неприятель не выдержал... «В исходе часа увидели мы: от нашей с эскадрою сильной пальбы с неприятельских судов люди бросалися в воду с великой торопливостью, иные съезжали на берег, а по ним еще более от нас пальба происходила...», — вспоминал очевидец этой баталии.

Рубя якорные канаты, турецкие суда спешили уйти под самый берег, ^тобы там хоть как-то укрыться от смертоносного дождя ядер. Когда турки отошли, Коняев поднял сигнал о прекращении сражения с турецкой флотилией и переносе огня на береговые батареи. До самой темноты гремели русские пушки, и к ночи с берега уже не раздавалось ни одного выстрела.

А с рассветом снова принялись за неприятельские суда. Скоро вся турецкая флотилия пылала единым огромным костром. Это был уже погром!

По распоряжению Коняева вперед прочих вышла шебека «Забияка», самая верткая и маневренная из русских судов. Ей была поставлена задача особая — захватить оставшиеся целыми турецкие суда.

Шебека прикрывала две шлюпки. На шлюпках — известные храбрецы констапель Сукин и лейтенант Ма-кензи. Перед отплытием наставлял их самолично Коняев. Приказ был краток:

— Что можно вывести из огня — выводить, а что нельзя — сжигать карказами!

Сукин с Макензи действовали отчаянно. Под турецкими пулями они приставали к неприятельским судам и фрегатам, поджигали их и хладнокровно следовали дальше.

Когда Макензи подпаливал уже третье судно, на нем вспыхнул камзол. Лейтенанта спасла находчивость. Не растерявшись, он выпрыгнул за борт.

К четырем пополудни все было закончено. Дульцини-отской флотилии — главной надежды султана на реванш в эгейских водах — более не существовало. Сожжено и пущено на дно было 7 фрегатов и 8 шебек. Бежать удалось лишь одному-единственному судну — новому 30-пушечному фрегату. Прячась за горящими собратьями, он вырвался из гибельной круговерти. Но повреждения, полученные им от русских пушек, оказались, увы, смертельны. Часы беглеца были сочтены. Фрегат едва успел втянуться в Лепантский залив — и затонул.

Поздним вечером Коняев собрал сведения о собственных потерях.

— Один убитый и шестеро раненых! — доложили ему.

— Кто убит?

— Лейтенант Козмин!

— Прими, Господи, его душу! — перекрестился Коняев. — Погребать будем по морскому обычаю. Письмо ж его матушке я отпишу сам!

Так завершилось сражение, вошедшее в историю под названием Патрасского.

Угроза русским позициям в Архипелаге с севера, из Патраса, была устранена. А едва граф Алексей Орлов получил это радостное известие, как последовало новое, не менее приятное: отряд греческого волонтера лейтенанта Алексиано отличился в южной части Эгейского моря у Дамиетты, где сжег еще одну флотилию турок, захватив при том изрядный трофей: сто двадцать пленных, семь знамен, три литавры, два флага да четыре серебряных наградных турецких пера...

О славной победе Михаила Коняева при Патрасе, как и о не менее славной победе Алексиано при Дамиете, императрица Екатерина II узнала лишь в феврале следующего 1773 года. «Граф Алексей Григорьевич, — писала она Орлову в ответном послании, — с великим удовольствием усмотрела из ваших последних реляций о новых, вами полученных по истечении второго перемирия победах над вероломным неприятелем...»

Что еще мы знаем о Михаиле Тимофеевиче Коняеве? Знаем, что служить он начал в 1743 году, в самое тяжелое для русского флота время — время забвения и всеоб-

щей неустроенности. Известно нам, что неоднократно водил он фрегаты и линейные корабли из Архангельска в Кронштадт, что поручалось морякам наиболее опытным. Известно, что за Патрасскую победу был он удостоен Георгиевского креста третьего класса.

21—22 октября 1772 года отряд из двух судов под началом лейтенанта П. Алексиано у крепости Дамиета сжег одно судно и взял в плен два; затем, усиленный шестью шебеками, совершил нападение на крепость Сур и после двухдневного обстрела захватил ее.

31 июля 1773 года отряд в семь вымпелов под флагом контр-адмирала А.Елманова взял крепость Будрум и захватил две галеры и фелюку.

Боевые действия меж тем в Архипелаге продолжались. Стремясь полностью оголодить турецкую столицу, Орлов со Спиридовым образовали несколько «летучих» эскадр, состоявших из легких быстроходных судов. Одну из таких эскадр в семь вымпелов возглавил Михаил Кожухов. Теперь он сторожил дарданелльские теснины, гонялся за турецкими торговыми судами. Захваченных купцов отводили в порт Аузу, где адмирал Спиридов базировал главные силы русского флота. Чего только не перехватывали суда Кожухова: бенгальский шелк и суражскую пряжу, бахройнский жемчуг и багдадский табак, кашмирские ткани и индийский муслин... Русский флот на Средиземноморье содержался за счет захваченных неприятельских судов. Петербургу хватало забот и без него! Поэтому товары не пропадали. Суда отводили в ближайшие порты, где их содержимое распродавалось. Вырученные деньги поступали, однако, не в казну турецкую, а в казну российскую...

На исходе мая 1773 года «летучая» эскадра Кожухова привела в Аузу очередное неприятельское судно, груженное продовольственными припасами. Командир эскадры уже готовился выйти в море, когда его вызвали к адмиралу.

Спиридов был весьма озабочен.

— Вот что, Михаила, — сказал он отечески. — Поручаю тебе дело многотрудное — плыть к берегам сирийским, дабы оказать вспоможение народу тамошнему в войне с турками.

— Когда поднимать паруса? — только и спросил Кожухов.

— Немедля! — был ему ответ.

Адмирал Спиридов торопил своего капитана не зря, дорог был каждый час. Совсем недавно в Сириии поднялось мощное восстание против турецкого владычества. Возглавил его бывший турецкий наместник Али-бей. Против мятежного бея выступил его собственный зять Мехмет, метивший на место тестя. Некоторое время борьба шла с переменным успехом, пока в одном из сражений Али-бей не был убит. После его смерти войну с Мехметом возглавил один из ближайших сподвижников погибшего, Шехдаер Омер. Нового вождя активно поддержали горские племена — друзы. И скоро воинское счастье стало клониться на сторону повстанцев, однако случилось непредвиденное: губернатор крупнейшей крепости Сирии — Бейрута — Чезар-бей поднял мятеж и перешел на сторону турецкого султана. Обстановка сразу осложнилась. В Стамбуле готовили карательный корпус, который должен был переправиться в захваченный Бейрут. Крепость необходимо было немедленно отбить, но сил у Шехдаера Омера для этого не было. Тогда-то он и обратился с просьбой о помощи к адмиралу Спиридову.

Попутный вестовый ветер, господствующий в этих водах в летние месяцы, быстро гнал русские суда к берегам Сирии. Дорогой Кожухов, как старший по званию, присоединил к себе отряд лейтенанта Ивана Вой-новича, крейсировавший в этом районе Средиземноморья.

Вскоре прицелы судовых пель-компасов уже клали пеленга на мыс Рас-Бейрут. Эскадра Михаила Кожухова была у цели. Столпившись у фальшборта, русские моряки разглядывали незнакомые берега. Вид сирийской земли был величествен и прекрасен. Побережье утопало в рощах вечнозеленых дубов и елей. Вдали, слепя глаза меловыми отрогами, вздымались Ливанские горы. Сама Бейрутская крепость возвышалась на откосе крутого холма.

— Сия фортеция — орешек не из легких! — поделился своими мыслями с офицерами Кожухов, оглядев Бейрут в трубу зрительную. — Здесь на арапа не возьмешь! Придется по всем правилам науки фортификационной обкладывать!

Не теряя времени, капитан 2 ранга Кожухов съехал шлюпкой на берег на встречу с главой повстанцев Шех-даером Омером. Обсудивши совместный план действий, они подписали союзный договор. В договоре том значилось: «Обретясь в сих сирийских морях, императорская российская эскадра под командой высокоблагородного господина Михаила Козукова (так в документе. — Б. ЯГ.), корабельного капитана, находящегося на службе Ея И. В. императрицы Всероссийской, приглашен был... господином Даер-Омером... в помощь князьям и начальникам нации, называемой друзы, как вознамерились учинить осаду городу Бейруту... с помощью славных войск ЕяИ. В.».

— Будет ли высокочтимый Кошухоф-бей жечь и грабить город? — деловито осведомился через драгомана Шехдаер Омер после того, как бумага была скреплена печатями и отпечатками пальцев подписавшихся.

— Нет! — отрицательно покачал головой Кожухов. — Мы разорениями да разбоем не занимаемся!

Сирийский вождь недоверчиво пожал плечами:

— Мы согласны выплатить вам, милосердный капитан, триста тысяч пиастров за ваше великодушие в отношении нашего города!

— Деньги пойдут не мне, а в казну! — прервал кавторанг цветистую речь своего союзника. — Сейчас же я хотел бы обсудить план осады и штурма крепости!

Стороны договорились довольно быстро, и Михаил Кожухов приступил к осадным работам. Замысел его был прост. Фрегаты эскадры, как наиболее сильные артиллерийские суда, должны были начать атаку с моря и отвлечь на себя огонь крепостных орудий. Пользуясь этим, остальные суда должны были высадить у стен крепости десант. Затем следовало быстро воздвигнуть осадные батареи и вместе с подошедшими друзами сомкнуть кольцо вокруг Бейрута.

— Потом же будем бить ядрами бреши в стенах, а чрез те бреши и на штурм двинем! — разъяснил он свой замысел капитанам судов.

Капитан 2 ранга Кожухов хорошо представлял себе всю трудность предстоящего сражения за Бейрут, тем более что силы, которыми он располагал, были более чем скромными. Кавторанг помнил, что не далее как год назад отряд легких судов под началом греческих корсаров Ризо и Псаро уже побывал под стенами Бейрута. Тогда удалось договориться и избежать кровопролития, теперь же предстоял штурм...

Одни за другим спускались русские суда вплотную к крепости и, ложась на шпринг, открывали беглый огонь. За «Святым Николаем» — «Святой Павел», за «Павлом» — «Слава» и «Накса», следом «Забияка», а впереди всех флагманская «Надежда». Ударили залпы. Сражение за Бейрут началось!

Воспользовавшись завязавшейся перестрелкой, другая часть русских судов успешно сбросила десант невдалеке от крепостных стен. Следом сгрузили пушки и припасы. А вскоре заговорили и осадные батареи. Спустилось с гор пестрое и шумное трехтысячное друзское воинство.

Артиллерийский бой продолжался, не смолкая более трех суток. И лишь тогда, когда на фрегатах подошел к концу боезапас и все труднее стало справляться с пожа-

рами, Кожухов отдал ордер на выход эскадры из боя. Последней покинула позицию, как и положено, флагманская «Надежда», ведомая Кожуховым. Несмотря на разбитую ватерлинию, сильную течь, фрегат по-прежнему был готов вступить в бой.

А береговые батареи продолжали свою дуэль. Через десять суток русские ядра пробили наконец брешь в толстых бейрутских стенах. Кожухов немедленно съехал на берег, чтобы обсудить с союзниками детали предстоящего штурма. Но то, что он увидел, поразило его...

Многочисленные и крикливые ватаги друзов самовольно расходились по домам...

Воинственные и независимые жители Ливанских гор всегда были загадкой для окружающих. Они поклонялись калифу Хакиму и не признавали турецкого владычества, верили в прорицателей-аккалов, считавших франков исчадьем ада, и одновременно чтили эмира Фахр-Эд-Дина, огнем и мечом культуру тех же франков среди них насаждавшего...

— Почему ваши воины расходятся по домам? — набросился кавторанг на невозмутимых друзских князей.

— О, досточтимый капитан мореходов! Просвещенные аккалы сказали, что пришла пора возвратиться к родным очагам, и мы не в силах остановить их!

— Что же теперь будет? — сокрушался Кожухов. — Ведь нынче всякое промедление смерти подобно!

— Видимо, так угодно судьбе, что пыл наших воинов иссяк, как вода в песке! — хмуро отвечали друзские князья.

— Мои матросы пойдут впереди! Я сам возглавлю атаку! — уговаривал их Кожухов.

— Нам стыдно, но что мы можем! — качал головой старший из князей.

«Князь в том извинялся...» — гласит исторический документ.

— Хорошо! — махнул рукой капитан. — В таком случае мы продолжим осаду сами!

Была середина июня, стояла жара. По склонам гор вовсю цвели маквис и гаррига. Последние отряды дру-зов — джихадов — уходили по горным тропам...

— Эх! Нам бы батальон пехоты российской, мы б до захода солнышка реляцию победную писали! — высказывал в горести Ивану Войновичу Кожухов.

— А сил-то у нас кот наплакал, да и сикурсу ждать неоткуда, — соглашался тот. — Что делать — ума не приложу!

И все же выход Кожухов нашел: он перерезал городской водопровод. В Бейруте, где вода всегда была в большой цене, сразу же начался ропот. Положение осажденных усугубляла жара. Продержавшись еще пару суток, Чезар-бей прислал парламентеров. Те передали, что бей готов сдать город, но, боясь бесчинств со стороны греков и славонов, требует убрать десант на суда.

Морские офицеры собрались на совет.

— Бею бейрутскому веры у нас ни на грош! — посоветовавшись, решили они. — Но выхода иного у нас нету!

В течение следующего дня все семь десантных сотен взошли на палубы шебек и фелюг. Вскоре по покинутому лагерю лишь одиноко бродили бородатые козлы да курдючные овцы. Тогда же явилась к Кожухову и друз-ская депутация.

— Князья наши передают вашей милости, что им удалось собрать воинов. Не позднее завтрашнего рассвета они спустятся с гор! — заявили депутаты.

— Что ж, — вздохнул с облегчением капитан 2 ранга, — значит, есть еще Господь в их душах!

А тут и от бея бейрутского известие подоспело. Писал он на бумаге хрусткой, что отказывается нынче от всех обещаний своих и желает показать вскорости, сколь страшен гнев мусульманина правоверного. Кожухов бу-мажицу ту порвал да за борт в набежавшую волну выбросил.

— Будем все начинать сызнова! — только и сказал.

Поутру вновь русские моряки засыпали турецкий гарнизон тучей ядер. Сошел на берег и десант, обманами турецкими разъяренный. А тут и друзы с гор спустились...

В отчаянии предпринял было Чезар-бей одну за другой две вылазки. Но оба раза был отброшен с большим уроном. Тогда бей мятежный запросил мира всерьез. Вскоре Михаил Кожухов подписал акт капитуляции полной. Турки оставили город, вслед за ними в Бейрут вступили русские моряки. Во главе — капитан и Георгиевский кавалер Кожухов, который взял город под свою охрану.

«Российские флаги на крепостях поставил», — отметил историк.

А через некоторое время состоялась торжественная передача бейрутской цитадели друзам. Значение взятия Бейрута было огромно. Отныне Сирия заявляла о своем окончательном выходе из состава Высокой Порты. «Летучая» эскадра Кожухова нанесла неприятелю удар, равный по силе при Чесме и Кагуле...

— Нам, россиянам, чужого не надобно! — заявил, прощаясь с друзскими вождями, боевой капитан 2 ранга, — живите в мире и согласии да поминайте нас добрым словом!

В шканечном журнале флагманского фрегата «Надежда» осталась запись: «2 января. В третьем часу пополудни из города Бейрута палено из 13 пушек, и нам видно, что наша определенная команда для содержания города сдала город. В 4-м часу видны нам выходящие из города наши войска, имея распущенные знамена и флаги, и слышен барабанный бой, и которые расположились по (остеву) ...сторону города, и взаимно ответствовали залпом три раза и потом стали маршировать к эскадре».

Покинув Бейрутский рейд, 15 января 1774 года эскадра капитана 2 ранга Кожухова вступила под паруса и вышла в новое крейсерство. На этот раз курс ее был проложен к греческому острову Скиато...

А война уже подходила к концу. Истощив свои силы в борьбе с Россией и потерпев от нее ряд сокрушительных поражений, Турция запросила мира. Боевые действия на Средиземном море были приостановлены. Русские моряки собирались в обратный путь, домой.

В этот период Михаил Кожухов исполнил еще одно важное и почетное поручение. Как один из наиболее отличившихся капитанов, он был послан вице-адмиралом Елмановым к Алексею Орлову с известием о размене ратификаций с Высокой Портой.

А боевые действия в Средиземном море продолжались.

30 мая 1774 года фрегат «Слава» под командой лейтенанта И.Войновича высадил десант на острове Хиос и овладел турецкой батареей.

26 июля 1774 года русский фрегат «Святой Павел» под началом лейтенанта П. Алексиано овладел крепостью на острове Имбра.

Русский флот постоянно пополнялся. В течение войны из Кронштадта в Средиземное море одна за другой посылались эскадры контр-адмиралов Арфа, Чичагова, Грейга. Первая Архипелагская экспедиция стала школой боевого опыта целого поколения русских моряков: ведь крейсирование непосредственно в море наших кораблей было практически постоянным. Россия вновь стала великой морской державой.

Пока эскадры бороздили средиземноморские воды, наводили ужас на турок и блокировали Дарданеллы, граф Алексей Орлов пребывал по большей части в любимом им Ливорно. В памяти горожан он остался как мастер грандиозных спектаклей, но граф Алексей был мастером и иных спектаклей. Пригласив к себе в Ливорно известного немецкого живописца Хаккерта*, он заказал ему целую серию картин о Чесменской баталии, обещав наградить по-царски.

— Но я никогда не видел взрыва даже одного корабля, — робко переминался с ноги на ногу живописец, — как же могу я рисовать взрыв целого флота?

— Это не беда, — пожал плечами граф. — Я вам все устрою!

Очевидец пишет: «... была сильная пушечная пальба, ломка мачт и такелажа — все это было для того, чтобы дать живописцу понятие о морской битве. Но на картине надо было нарисовать и горевшие турецкие корабли, и взрывы их. Чтобы о них дать понять художнику, граф Орлов приказал взорвать порох на одном из линейных кораблей русской эскадры, а потом сжечь остатки этого корабля, еще годного к употреблению и далеко еще не выслужившего срока. Такая потеха обошлась русскому казначейству, может быть, не в одну сотню тысяч рублей, не говоря о том, что при взрыве погибло несколько матросов».

Но самого графа волновали уже заботы иные. Переложив на плечи адмиралов дела морские, он с удовольствием занялся делами секретными, политическими.

В один из дней Орлов там же, в Ливорно, получил письмо от некой особы, помышляющей о русской короне. Особа та, почему-то именуемая в переписке Екатерины II и Алексея Орлова не иначе как с известной долей иронии княжной Таракановой, обратилась к графу, чтобы попытаться привлечь его на свою сторону. Бедняжка, она просто не представляла, с кем решилась иметь дело! Что для Алексея Орлова была какая-то глупенькая «Тараканова», когда он самолично душил российских императоров... На свою беду живущая в Рагузе авантюристка, выдававшая себя за мифическую дочь императрицы Елизаветы (хотя и не понимала ни слова по-русски), не только заявляла всюду о своих притязаниях на российский престол, но и попыталась влезть в большую политику да еще на стороне Турции... Она отправила письмо турецкому султану, прося того ни в коем случае не подписывать мира с Россией и клянясь в своей приверженности интересам Высокой Порты. Это был уже вызов, и граф Алексей его принял.

Тем временем прибыло и письмо не на шутку забеспокоившейся появлением самозванки Екатерины П. Императрица требовала лаконично:

— Поймать вклепавшую на себя имя во что бы то ни стало!

Орлову даже было разрешено, взяв часть эскадры от Дарданелл, подойти с ними к Рагузе и потребовать у местного губернатора выдачи авантюристки. В случае отказа от выдачи Орлову разрешалось бомбардировать город. Лавры Чесменской победы позволяли решиться на столь дерзкий шаг! Но граф Алексей решил не отзывать эскадру от турецких берегов, а справиться с захватом самозванки самому лично. План его был прост до гениальности! Вначале Орлов подослал к Таракановой своего адъютанта Христенека, который быстро вошел к ней в доверие, сказал о желании Орлова перейти к ней на службу, и о готовности всего Средиземноморского флота России поднять ее флаги. Все это было сущим бредом, но наивная Тараканова во все поверила. Дальше больше, Орлов тут же договорился со своим приятелем, английским банкиром Дженкинсом, и тот открыл «княжне» неограниченный кредит. Ну а затем граф Алексей нанес ей и решающий удар. В своем подобострастном письме он не только назвал Тараканову императрицей, но и предложил ей свою руку и сердце... Самозванка отправилась к графу в Ливорно, где ее встречали со всей торжественностью. Произвел впечатление на «княжну» и сам граф Алексей. Историк так описывает Орлова в ту пору: «Ему было в то время тридцать восемь лет, он был красавец и настоящий богатырь. Огромного роста, в плечах, как говорится, косая сажень, силы необычайной, с приятным, умным, выразительным лицом, чесменский герой был один из красивейших людей своего времени и не мог не произвести сильного впечатления на страстную и все для чувственных наслаждений забывшую принцессу. Все, дотоле пользовавшиеся сердечным ее расположением, голландцы, немцы, французы, поляки и алжирцы были пигмеи сравнительно с этим могучим богатырем. С первого же свидания она была очарована графом. Он со своей стороны прикинулся страстно влюбленным и даже просил руки прекрасной княжны».

Почти неделю длилась любовная идиллия в Ливорно. Затем граф Алексей пригласил свою невесту на борт пришедшего в порт линейного корабля «Три Иерарха». Державший на нем флаг младшего флагмана контр-адмирал Грейг был уже посвящен во все тонкости предстоящего действа. Удовольствия от всего происходящего Грейг не испытывал, но и угрызений совести тоже — если надо, значит надо!

Прибытие «будущей императрицы» на борт своего корабля он обставил в лучшем виде: гремели холостые залпы, матросы, стоя на реях, кричали: «Ура!» Тараканова была вне себя от счастья, но оно, увы, продолжалось недолго. Едва «княжна» взошла по трапу на борт «Трех Иерархов», как была немедленно арестована и посажена под арест. Никто еще ничего не успел понять, как Грейг уже выбрал якоря и взял курс к берегам далекой Балтики, благо мир с Турцией был к тому времени уже подписан. Так закончился этот политический спектакль, столь блестяще поставленный и сыгранный Алексеем Орловым. Сам граф отправился на родину сухим путем. Тараканову, его несостоявшуюся супругу, ждал же Алексеевский равелин Петропавловской крепости, допросы и скорая смерть от чахотки.

Господство русского флота на протяжении почти всей войны с 1770 года было полным. Лишь в 1774 году, с подписанием Кючук-Кайнарджийского мира, корабли двинулись в обратный путь. К осени 1775 года последние из них под командой вице-адмирала Андрея Елма-нова отдали якоря на Ревельском и Кронштадтском рейдах.

По прибытии последнего отряда кораблей в Кронштадт Екатерина II заявила президенту адмиралтейств-коллегии И. Г. Черныщеву следующее: «Посылку флота моего в Архипелаг, преславное его там бытие и счастливое возвращение в свои порты, за наиблагополучное происшествие государствования моего почитаю».

А 7 июля 1776 года состоялся морской парад в честь героев Архипелагской экспедиции. Под развевающимися флагами стояли ветераны Чесмы: «Ростислав», «Три Иерарха», «Европа» и «Саратов»...

По возвращении флота из Средиземного моря Екатерина II в дополнение ко всем ранее выданным ею Орлову наградам вручила ему свою похвальную грамоту «с прописанием четырехгодичного владычествования флота в Архипелаге и Средиземном море под его предводительством и со внесением побед под Чесмою и в Мете-лине с прибавлением к его названию прозвания Чесменского». Кроме этого офицеры — участники Архипелагской экспедиции получили еще одну медаль. На этот раз памятную. На медали был изображен в профиль граф Алексей Орлов и стояла надпись: «Граф А. Г. Орлов, победитель и истребитель турецкого флота». На обороте план Чесменской битвы и надпись, частично заимствованная из Евангелия: «И быть в России радость и веселие».

К весне 1771 года на Дунайском сухопутном фронте обстановка уже окончательно изменилась в пользу русской армии. Потерпев ряд сокрушительных поражений от армии генерала Румянцева, турки перешли к обороне.

Весь 1771 год армия Румянцева крупных военных действий не вела. Левый берег Дуная был очищен от неприятеля на расстоянии от Килии до Видина. Совершались успешные вылазки на правый берег реки — временно были заняты Тульча, Исакчи, Бабадаг.

Во 2-й армии в конце 1770 года произошла смена главнокомандующего. Петр Панин получил отставку. Новым главнокомандующим стал князь Василий Долгоруков, боевой генерал, активный участник Семилетней войны. 14 июня 1771 года с 38-тысячным корпусом Долгоруков разбил 70-тысячную армию крымского хана Се-лим-Гирея и овладел Перекопом. 29 июня он вторично разгромил 95-тысячную армию хана при Кафе (Феодосии). Потом занял Арабат, Керчь, Еникале, Балаклаву и Тамань, принудил Селима бежать в Константинополь, а на его место посадил сторонника России — хана Сагиб-Гирея. Турция не могла оказать серьезную помощь крымским татарам, поэтому последние вынуждены были подписать с Долгоруковым договор, по которому Крым объявлялся независимым, под покровительством России.

Теперь Азовской флотилии предстояло оказывать помощь русским войскам в овладении Еникале — мощной крепости, контролирующей вход в Керченский пролив.

Алексей Сенявин поднял свой флаг на корабле «Хо-тин» 20 апреля. Собрав на шканцах команду, он объявил:

— Покажем желаемые успехи да дадим почувствовать сей стихии силу и действие премудрой нашей монархини! Сделаем скоро известным наш флаг в здешних водах!

Матросы отвечали дружным «ура». Офицеры салютовали шпагами.

Курс флотилии контр-адмирал проложил к Керченскому проливу, где, по данным лазутчиков, находилась сильная турецкая эскадра. Шли двумя отрядами. Первый из новоизобретенных кораблей вел капитан Сухотин, второй, из мелких судов да казачьих лодок, — капитан Скрыплев. Сам командующий — на «Хотине» под белым брейд-вымпелом.

Осторожно, делая промеры глубин, вошли в пролив. Штормило. Вскоре обнаружили и турок. Неприятель держался под берегом, но ветер не позволил его атаковать немедленно. Русские ж корабли, едва наполнив свои паруса, немедленно устремились вперед, лавируя в ордере баталии.

Не приняв вызова, турецкие суда на парусах и на гребле старались оторваться от неожиданного противника. Внезапный шквал с густою мрачностью и дождем накрыл противоборствующие стороны. Туркам это было на руку; наши, наоборот, в азарте кляли погоду на чем свет стоит.

Но едва погода улучшилась, атака была продолжена. Турки, не сделав и выстрела, пустились в бегство, наши неотступно их преследовали. Погоня продолжалась целые сутки, пока турецкие суда не нашли себе прибежище под стенами Еникальской крепости. Так бескровно и лихо был изгнан турецкий флот из Азовского моря, изгнан навсегда!

В своем донесении в столицу Сенявин писал: «Выгнанных из Азовского моря судов больших и малых, как-то: шебек и полугалер видно было 14, а теперь в заливе Керченском до 30; по сей час я могу уверить... что милостию Божиею на Азовском море владычествует флаг всероссийской императрицы, с чем и имею честь... поздравить».

На русских кораблях настроение было самое боевое. Матросы шутили:

— Извинить-то робость турков можно! Наложишь в шальвары, когда на тебя целый флот налетает, да не с моря, как везде принято, а с Азовских высоких гор!

Заслуги Сенявина без внимания императрицы не остались. За успешное и скорое строительство флотилии он был пожалован орденом Святой Анны, а за бескровную победу при Еникале получил орден Святого Александра Невского — второй по значению в империи!

Сам же флагман флотилии Азовской столь щедрые награды расценивал как аванс, а оттого трудился не покладая рук своих. На Хоперских верфях заложил Сенявин сразу два 32-пушечных фрегата для будущих действий на море Черном. С названиями не мудрствовал. Первый из фрегатов назвал «Первым», второй же «Вторым». Изыскивал адмирал и способы борьбы с червями-древоточцами, что в южных водах изъедают корабельную обшивку. Самолично травил их всяческими отравами и в банках стеклянных отсылал в адмиралтейств-коллегию для обозрения.

А в конце июля 1771 года под ударами русских войск пали Еникале и Керчь. Отныне путь в Черное море был для русских кораблей свободен!

Теперь нам надобны настояпще линейные корабли! — сетовал Сенявин. — Без оных с флотом турецким совладать нам трудно будет!

Однако старые верфи строить суда столь больших размеров не могли. И все же командующий нашел выход. Он велел закладывать фрегаты, но размеров больших, чем прежде. Сидя ночами над чертежами и расчетами, добился Алексей Наумович и того, что разместил он на тех фрегатах до 58 пушек. Почти столько, сколько несли на себе корабли линейные!

Кампанию следующего, 1772 года, азовцы начали вдоль всего крымского побережья, надежно прикрывая его от возможных турецких десантов. Отряды контр-адмирала Баранова, капитанов Кингсбергена и Сухотина непрерывно крейсировали на подходах к полуострову. Сам же Сенявин с сильным резервом находился на якорях у Керчи, готовый по первому сигналу броситься на пересечку неприятельской эскадре.

В течение всего года турки так и не решились напасть на русские корабли, ограничиваясь лишь разведкой да мелкими пакостями. Сенявин же, не теряя времени даром, сколачивал экипажи, готовя флотилию к грядущей борьбе за обладание Черным морем. Ни у кого сомнений не было, что нынешнее затишье временное. Турки Черного моря без боя не отдадут, и впереди еще кровопролитные бои.

В марте 1772 года было получено известие из Вены, что Турция согласна на заключение перемирия с Россией и готова выслать своих уполномоченных на конгресс. Согласились собраться в Фокшанах в июне. Уполномоченными представителями России на конгрессе были граф Григорий Орлов и освобожденный турками из заключения русский посол Обресков. Переговоры проходили с 27 июля по 28 августа и закончились неудачей.

Турки вели себя в Фокшанах неуступчиво, но объективная реальность заключалась в том, что успешно продолжать войну с Россией Порта была уже не в состоянии. Поэтому 7 сентября Румянцев получил от визиря письмо, в котором тот предлагал возобновить мирные переговоры в Бухаресте. Предложение было принято, поскольку Россия тоже стремилась к миру. К тому же в Швеции в то время произошел государственный переворот, могущий вызвать новую напряженность в русско-шведских отношениях.

В Бухаресте переговоры возобновились 29 октября. Они были более продолжительными, но положительных результатов тоже не дали — турки и здесь не хотели согласиться с потерей своего господства в Крыму и со свободой судоходства на Черном море. Принятое обеими сторонами перемирие кончилось 9 марта. Весной 1773 года снова начались военные действия.

Весной 1773 года Сенявин объявил своим капитанам:

— Детство и отрочество наше позади. Теперь настала пора возмужания, а по сему мы переходим к действиям наирешительным!

Сказано — сделано. Вскоре каперанг Яков Сухотин обнаружил отряд неприятельских судов в устье реки Кубани. Немедленно последовало нападение. Потеряв в ожесточенной перестрелке два судна, турки бежали. А через несколько дней новый успех: на этот раз Сухотин разгромил турецкий отряд, спешивший на помощь первому. И снова неприятель недосчитался нескольких судов.

Но главные события кампании 1773 года были впереди! Основные силы турецкого флота еще только направляли форштевни своих кораблей в сторону Крыма.

И 23 июня неприятель был обнаружен. На этот раз неподалеку от селения Балаклава. Против наших тридцати двух пушек турки имели все двести, но это никого не смутило. Наоборот, на наших кораблях ликовали: наконец-то выпал случай сразиться с врагом!

Турки держались к ветру. Над 52-пушечным флагманом развевался вице-адмиральский флаг. Командир российского отряда капитан Кингсберген на своей «Короне» атаковал с ходу, не отставал от флагмана и шедший следом «Таганрог». Сражение длилось более шести часов. «В продолжение сего с обеих сторон чрезвычайного огня... были от них в море многое число убитых... от такого неустрашимого сопротивления ощущал неприятель великий вред и пришел уже в крайнее изнеможение, принужден был уступить и, поворотя, поднял все паруса, бросился в бег тем же самым следом, откуда пришел...»

Сам Кингсберген был краток:

— Честь сего боя я приписываю прежде всего храбрости моих команд! С этими молодцами я выгнал бы и черта из ада!

Едва Сенявину стало известно о Балаклавской баталии, он немедленно поспешил на помощь Кингсберге-ну. Тем временем бравый кавторанг выдержал еще одно ожесточенное сражение с турками: 23 августа он решительно атаковал с расстояния картечного выстрела турецкую эскадру в восемнадцать вымпелов. В ее составе было три линейных корабля и четыре фрегата. Не выдержав напора, турки отошли под защиту крепости Суджук-Кале. А через неделю подошел с несколькими кораблями Сенявин, и тогда объединенная русская эскадра повторила нападение. Документы донесли до нас рассказ самого Алексея Наумовича о том сражении: «И я построил свой флот на той же линии, на коей и они шли, имея на кораблях новоизобретенного рода все паруса, пошел на них, что неприятель усмотря и хотя имел превосходство в числе и величине своих кораблей... сколько можно иметь парусов, побежали к Анатолии; мы гнались за ними до самой ночной темноты...»

А спустя несколько дней Керчь с музыкой и пушечной пальбой встречала победителей. Морская кампания была завершена блестяще! Российские моряки надежно прикрыли крымские берега от турецких посягательств. Отныне Андреевский флаг развевался над просторами черноморскими. Так начала сбываться мечта многих поколений россиян...

План кампании 1773 года, утвержденный Екатериной, предписывал Румянцеву осуществить наступление на правом берегу Дуная, в частности, на сильно укрепленную крепость Шумла, где были сосредоточены главные силы турецкой армии. В первых числах апреля Румянцев приступил к подготовке наступления. Он решил рядом отдельных ударов захватить инициативу, сковать противника и отвлечь его от места предстоящего форсирования Дуная главными силами русской армии.

Метод сковывания противника одновременно на нескольких тактических направлениях получил в военной практике наименование поисков. К этой достаточно эффективной форме боевых действий Румянцев прибегал в 1771 году. Теперь отряды Вейсмана, Салтыкова и только что прибывшего в 1-ю армию Суворова в течение апреля и мая произвели несколько поисков на правый берег Дуная. Сам главнокомандующий 9 июня с главными силами форсировал Дунай в 30 верстах ниже Силистрии. 18 июня он подошел к этому городу, захватил его передовые укрепления, но овладеть крепостью не смог — для этого силы его были недостаточны. Узнав о приближении 30-тысячной армии Нуман-паши, Румянцев отошел обратно, к месту своей переправы через Дунай.

Успокаиваться было рано. В следующем году турки предприняли еще одну отчаянную попытку прорваться через Керченский пролив и нанести удар по Таганрогу. Для этой цели был собран весь, оставшийся после чесменского погрома, флот: пять линейных кораблей, десяток фрегатов, множество галер и мелких судов. Вел флот сам Гассан-паша, любимец султана и обладатель почетнейшего титула «Крокодил морских сражений». Гассан-паша в успехе дела был уверен, перед отплытием из Стамбула он обещал султану Мустафе:

— Клянусь Небом, о великий из великих, что я не оставлю камня на камне от морского прибежища московитов — Таганруха! Самого же их предводителя Сеняфина обезглавлю, а голову доставлю в Стамбул, чтобы бросить на прокорм бродячим псам!

Толстый Мустафа жмурился от удовольствия:

— Хорошо говоришь, любимейший из мореплавателей! Я буду ждать от тебя добрых вестей и, обнимая своих жен, видеть лишь сладкие сны! Ступай и возвращайся с победой!

Но едва на салингах турецких кораблей стали различимы керченские берега, турки сделали неприятное открытие. Дорогу им заступили суда контр-адмирала Василия Чичагова.

Еще совсем недавно Чичагов бороздил воды средиземноморские и вот теперь принял под начало отряд судов на Черном море.

Несколько попыток Гассан-паши окружить отряд Чичагов отбил, а затем умелым маневром отсек турок от пролива. Сам же занял позицию под прикрытием береговых батарей. Не желая рисковать, бросил якоря и Гассан-паша, ожидая подхода подкреплений из Стамбула. Первым, однако, появился в проливе Алексей Сеня-вин. Он выгреб по азовским портам все, что мог, и во главе сборного отряда мелких судов явился перед неприятелем, чтобы пасть, но не пропустить его в Азовское море.

Подошло подкрепление и к туркам. В отличие от сенявинских шебек да лодок, это были мощные линейные корабли и фрегаты. Перевес в силах еще больше склонился на сторону неприятеля.

Гассан-паша атаковал Азовскую флотилию 28 июня. Турки, уверенные в успехе, шли как на параде. С палуб их кораблей устрашающе размахивали ятаганами бритоголовые янычары, выкрикивая во вся глотку:

— У» УРУС шайтан!

На палубах русских судов было тихо. Лишь потрескивали горящие фитили в руках готлангеров да шумел ветер в парусах. По распоряжению Сенявина капитанам судов было велено не открывать пальбы, пока неприятель не приблизится на дистанцию картечного выстрела.

... .И вот русскую боевую линию заволокло пороховым дымом. Сотни ядер, завывая, понеслись к цели. Точность огня азовцев была поразительной. Их пушки рушили рангоут, поражали корпуса, испепеляли паруса. На одном из турецких судов от многих попаданий обрушился в воду целый борт с пушками и людьми... Турки некоторое время пробовали держаться, но вскоре не выдержали. Бегство «Крокодила морских сражений» было паническим. Желая как можно быстрее оторваться от противника, он велел даже буксировать свои корабли галерами. Вновь, как и прежде, победил слабейший по количеству пушек, но сильнейший по духу и мастерству команд Российский флот!

Однако в целом Румянцев остался все же крайне недоволен минувшей кампанией и поэтому в 1774 году намеревался дойти до самых Балкан, хотя армия его была сильно ослаблена. Умело организованное несколькими группами войск наступление армии Румянцева на правом берегу Дуная привело к значительным победам: при Базарджике, у Туртукая, при Козлудже.

После Козлуджи русские войска подошли к Шумле и приступили к ее осаде. Один из русских отрядов захватил Чалыкивак, расположенный между Шумлой и Константинополем. Это вызвало дополнительную панику среди турок. Гарнизон Шумлы поднял мятеж. Визирь быстро расправился с восставшими, но понял, наконец, что Турция больше не может продолжать войну, и обратился к Румянцеву с просьбой заключить перемирие. Румянцев отклонил просьбу турецкой стороны и предъявил ультиматум: или немедленные переговоры о мире, или наступление русских войск на Костантинополь. У Турции был только один выход — начать мирные переговоры.

4 июля к Румянцеву прибыли уполномоченные визиря с предложением мира. Переговоры велись в ставке главнокомандующего русской армией в деревне Кючук-Кайнарджа, близ города Силистрия. На этот раз они были непродолжительными и, по словам Румянцева, проходили «без всяких обрядов министериальных, а единственно скорою ухваткою военного».

«Граф Петр Александрович, — писала императрица по поводу заключения мира, — вы меня уведомляете, что визирские подписания отнюдь не замешкались. Одно и другое я единственно приписываю разумному вашему предводительству и руководительству. С новою сею приобретенною государству столь полезною славою от всего сердца вас поздравляю.

Всевышний предоставил вам вести войну с беспрерывною поверхностию над неприятелем и окончить ее миром таковым, как в нашей истории едва отыщется ли. За все сие моя и всего государства благодарность вечно с вами пребудет».

А вскоре в селении Кючук-Кайнарджи был заключен мир, по которому Турция признавала право России на обладание северным Причерноморьем. В дни победных торжеств высочайшим указом Екатерина присвоила Алексею Сенявину чин полного адмирала.

Победа России в войне 1768—1774 годов имела огромное международное значение. В дипломатических кругах всей Европы русские победы в этой войне на море и на суше и в первую очередь при Чесме и Кагуле произвели ошеломляющее впечатление. Недаром, когда турки наконец признали себя побежденными и подписали мирный договор в Кючук-Кайнардже, Екатерина с таким любопытством наблюдала за поведением послов, аккредитованных при ее особе. «Я видела в Ораниенбауме весь Дипломатический корпус и заметила искреннюю радость в одном Аглинском и Датском министре; в Австрийском и Прусском менее, — писала она Штакель-бергу, своему послу в Варшаве. — Ваш друг Браницкий смотрел Сентябрем. Гишпания ужасалась; Франция, печальная, безмолвная, ходила одна, сложив руки. Швеция не может ни спать, ни есть. Впрочем, Мы были скромны в рассуждении их и не сказали им почти ни слова о мире; да и какая нужда говорить о нем? Он сам за себя говорит».

Глава третья

По-разному сложились судьбы героев Чесменской победы. Одни, дослужившись до больших чинов, ушли из жизни в почете и славе. Имена других были преданы незаслуженно забвению.

Адмирал Григорий Андреевич Спиридов в течение еще трех лет руководил действиями Средиземноморской эскадры. Но прошло время, и занемог он окончательно. Сказались долгие годы плаваний, ранения и болезни. Сделали свое дело и обиды. 5 июня 1773 года, после очередной стычки с Алексеем Орловым, адмирал решил твердо — хватит! Екатерине II он написал следующее:

«Я совсем в моем здоровье одряхлел и к болезненным от головы и глаз припадкам стал быть мало памятен, и оттого, сам предвижу, не так уж, как прежде, могу быть способен...»

Повод для отставки был более чем благопристойный, рапорту дали ход, и спустя полгода «неудобный адмирал» был уволен подчистую. Имя его теперь принадлежало истории. Орден и поместье Спиридову дали, но к славе победителя турок не подпустили и близко. В Петербурге велено было именовать его лишь начальником арьергардии, и не более! Возглавляла эту кампанию сама Екатерина. Вольтеру, к примеру, события Чесмы она описала так:

«Флот мой, предводительствуемый не адмиралами, но графом Алексеем Орловым, разбивши флот неприятельский, сжег оный без остатку в Чесменской гавани, которая в древние времена называлась Клазьменою».

Доживал свой век первый флагман российского флота в глуши Ярославской губернии. Струились неторопливые речки, шелестели листвой леса, один год сменял другой. Иногда в канун Чесмы приезжал к старику высокий пожилой господин с густыми клочьями сросшихся бровей. Вместе вспоминали они тогда былое время, подолгу всматривались потухшими глазами в затертые копии хаккертовских батальных полотен.

— Степан Петрович, каков урожай в нонешний год будет, как мыслишь? — спрашивал Спиридов гостя.

Хметевский вздыхал печально:

— Мыслю, что коль сушь на дождик сменится, то соберем малость.

Оба надолго замолкли. О чем еще говорить? Все у них уже было в прошлом.

Только раз за долгие годы отставки надел адмирал Спиридов свой парадный мундир. В тот день получил он известие о победе русского флота при Фидониси...*

А 19 апреля 1790 года Спиридова не стало. Провожали его в последний путь крестьяне деревень окрестных да верный друг Степан Хметевский. Одели адмирала в мундир парадный и положили в землю подле глухого села Нагорье, что затерялось где-то между Переславлем-Залвеским и Калязином. До новой победы русского флота под Керчью оставалось два месяца и восемнадцать дней...*

Долгую жизнь прожил Алексей Орлов. Академик Е. В. Тарле так характеризовал личность графа Чесменского: «Неукротимые буйные силы жили в этом необычайном человеке, но далеко не всегда шли они на дурное. Отблеск чесменской славы озаряет его историческое имя».

Что ж, так оно, наверное, и было. Чесма стала звездным часом всей жизни Алексея Орлова.

К концу 1775 года Орлов возвратился в Россию и подал прошение об отставке от всех должностей по болезни. Указ Военной коллегии № 17933 от 11 декабря 1775 года гласил: «В именном, за подписанием собственной Ее Императорского Величества руки, высочайшем указе, данном Военной коллегии сего декабря 2 дня, изображено: генерал граф Алексей Орлов-Чесменский, изнемогая в силах и здоровье своем, всеподданнейше просил нас о увольнении его от службы. Мы, изъявив ему наше монаршее благоволение за столь важные труды и подвиги его в прошедшей войне, коими он благоугодил нам и прославил Отечество, предводя силы морские, всемило-стивейше снисходим и на сие его желание и прошение, увольняя его по оным навсегда от всякой службы. О чем вы, господин генерал-аншеф и кавалер, имеете быть известны...»

Выйдя в отставку, граф Орлов-Чесменский жил большей частью в своем дворце в Москве, в Нескучном саду, изредка выезжая за границу и в Петербург. Ему последовали и другие братья, и ряд их домов составил в Москве целую новую улицу, представляющую редкое сочетание красот природы с прелестями вымысла, вкуса, богатства и ума. «Благодаря своему богатству, ази-

атской роскоши, к которой Орлов питал слабость, а главное, благодаря своим чисто русским народным вкусам он не мог не сделаться в Москве самым популярным человеком. Орлов делал много добра, старался быть доступным, оказывал покровительство людям, к нему обращавшимся» .

Дом Алексея Орлова, по словам С. Ушакова, «был храмом любви Отечества, открытою галереею невинных веселостей, пристанью достоинства и дарований, убежищем от злополучия и нищеты. Благотворения графа никогда не переставали изливаться на всех прибегающих к нему. Он полагал первейшим своим удовольствием даже предупреждать просьбы ищущих его покровительства; но при всем столь редком достоинстве души, заслуживающем всякие похвалы, он старался делать благодеяния как можно скрытнее, имея... неизменным правилом своим обыкновение не казаться, а быть добрым. Впрочем, слава добрых его дел не могла быть неизвестна, соотечественники его с удовольствием передают о ней потомству своему».

Орлов-Чесменский, будучи русским человеком, любил все отечественные обряды, нравы и веселости. Бойцы, борцы, силачи, песельники, плясуны, скакуны, ездоки на лошадях — все, что только означало мужество, силу, твердость, достоинство и искусство русское, стекалось в дом его.

В 1782 году Алексей Орлов уведомлял императрицу о намерении вступить в брак с двадцатилетней Авдотьей Николаевной Лопухиной и получил собственноручное письмо Екатерины II 28 августа 1782 года: «Граф Алексей Григорьевич. Письмо ваше от 19 апреля я приняла из рук братца вашего, князя Орлова. Он вам сообщит и мой ответ на ваше предложение, и не осталось мне, окромя того, что желать вам всякого счастья и благополучия в принятом вами намерении. Остаюсь, впрочем, к вам с отличным доброжелательством Екатерина».

Свадьба была торжественно отпразднована в селе Остров 6 мая 1782 года. 2 мая 1785 года у Алексея Орлова родилась дочь Анна. Посвящая свое время супруге и дочери, граф не забывал и своих прежних развлечений. Каждый год зимою, еженедельно по воскресеньям, устраивал он «лошадиный бег», куда съезжались не только жители Москвы, но и дворяне других губерний. В летнее время Москва была обязана ему учрежденною перед домом его скачкою на лошадях и прогулкой в Английском саду. «Одним словом, — пишет С. Ушаков, большой поклонник чесменского героя, — граф Алексей Григорьевич был не только почтеннейшим и наилюбезнейшим русским боярином, но и душою, соединяющею российских дворян, сердцем общественных веселостей, нравов и обычаев, надеждою несчастного, кошельком бедного, посохом хромого, глазом ослепшего, покоищем израненного воина и врачом больного гражданина».

Погрузившись в хозяйственные дела, он увлекся своим конным заводом, который скоро приобрел заслуженную известность. На собственном конном заводе граф вывел знаменитую до сих пор породу орловских рысаков. Она была получена в результате смешения арабской и английской скаковых лошадей с кровью голландской, датской и мекленбургской пород. Главными достоинствами этой породы лошадей являются быстрота, энергия и сила, а также правильность и плавность движения.

«Заслуга графа Орлова-Чесменского, — сообщает «Сборник биографий кавалергардов», — не в том, что он был охотником и любителем лошадей — такие есть всегда и везде, — а в том, что он создал тип русской рысистой и верховой лошади. Не говоря о том, что русское коннозаводство обязано ему улучшением всей массы лошадей в России».

Семейная жизнь Орлова продолжалась недолго. 20 августа 1786 года Авдотья Николаевна умерла.

Дочь Анна, рано оставшаяся сиротой, нашла в Орлове нежно любившего ее отца. Попечения и заботы о дочери сделались целью его жизни. Отношения к ней отца отличались необыкновенной нежностью и страстною привязанностью к «ненаглядной» дочери. «Привлекательная собой, развитая сильно физически, гр. Анна Алексеевна была богато одаренной натурой, человеком с необыкновенно добрым, отзывчивым сердцем, унаследованным ею от матери». В молодости она имела много женихов (кн. Барятинский, Куракин, гр. Салтыков, Н. М. Каменский, кн. П. А. Зубов и др.). По свидетельству гр. А. Д. Блудовой, Орлова нежно любила графа Каменского, вскоре умершего, и осталась верна этой любви всю жизнь. Чрезвычайно религиозная, она в щедрой благотворительности нашла цель своей жизни.

В конце июня 1787 года императрица Екатерина в последний раз была в Москве iio возвращении из Крыма и из Коломенского приехала под Донской монастырь и лично посетила чесменского героя.

В 1787 году Орлову представилась возможность вернуться на службу. Началась вторая русско-турецкая война, и возникла идея снова отправить эскадру в Средиземное море. Императрица послала собственноручное письмо 21 октября 1787 года к графу Алексею Орлову: «Любя пользу империи, при подписании знатного морского вооружения нельзя, чтоб не пришло мне на ум имя и деяния Алексея Григорьевича Орлова-Чесменского и брата его, графа Федора Григорьевича Орлова. Кому не известно, что они впервые морскими нашими силами врагу имени христианского нанесли страх, трепет и сильные удары, паче же разорением флота его при Чес-ме посреди морей, до того российскому орлу неизвестных; что народная доверенность тамо их встречала; что за ними по следам шла победа? Неоспоримая правда, что имя ваше прибавит моему морскому вооружению еще вес и меру в ужас врагу, во ободрение своим, кои под вами достигли до побед и награждений.

В дружеском письме не повелевается, но спрашивается запросто: «во-первых, склонен ли граф Алексей Григорьевич Орлов-Чесменский взять охотно паки команду над флотом, когда я ему поручу, и сей (то есть флот. — В. Ш.) придет в Архипелаг, куда адмирал Грейг его приведет и с ним останется?

Второе, граф Федор Григорьевич Орлов поедет ли с ним? Буде вы решитеся ехать, то можете паки ехать в Италию и оттуда отправиться во флот. Третье, адмирал Грейг сам все вооружение приведет в самое лучшее и надежнейшее состояние, и сие вооружение сильнее прежнего и готовится к началу будущей весны. О сем описав к вам дружески, пребываю к вам, как всегда, весьма доброжелательна. Екатерина».

Граф отказался, сославшись на болезнь, от начальствования над флотом, на его место был назначен генерал-поручик И. А. Заборовский.

Императрица осталась недовольна решением, принятым Орловым. И тем не менее, считая чесменского героя «неслужащим лицом», Екатерина вспомнила о нем: в июле 1790 года она по случаю победы, одержанной русским флотом над шведским, писала: «Граф Алексей Григорьевич! Божией премудрости хвалу воздав за чудеса его, во-первых, когда при Ревеле адмирал Чичагов с десятью линейными кораблями отражал 28 неприятельских, из коих один взял, а другой сами шведы, посадя на мель, сожгли. Потом тот же адмирал, имев в своей команде много оставшихся во флоте учеников ваших, у коих в свежей еще памяти храбрости Чесменского победителя, в Выборгской бухте совершенную победу одержав над шведским корабельным и гребным флотами, о которой до ныне еще не все трофеи известны; ибо ежедневно приводятся, и приведена еще сего дня галера, о которой никто не знал. Тогда нельзя не обратить взор с благородным сердцем на того, кто таковых побед у нас на море открыл свету впервые.

Не дивлюсь твоей при сем случае в письме твоем ко мне изъясненной радости. Ты показал путь, по которому шествуют твои храбрые и искусные последователи.

О искреннем участии братьев ваших никак не сомневаюсь, зная их усердную любовь и привязанность ко мне и к отечеству.

Молю Бога, да увенчает все победы наши вожделенным миром наискорее. Пребывая к вам всем навсегда доброжелательна Екатерина».

Екатерина II до конца жизни помнила заслуги Алексея Орлова. Так, в июле 1795 года она писала ему: «В знак же моего к вам благоволения, посылаю вам табакерку. Вся цена ее состоит в изображении того памятника, который славу вашу и знаменитые отечеству заслуги ваши свидетельствует»*.

Осенью, собираясь ехать за границу, Орлов прибыл в Петербург; здесь его застала смерть императрицы.

Грозные тучи сгустились над головой А. Орлова после смерти Екатерины II, но и здесь он сумел извернуться. Некоторые авторы приписывают именно ему предложение послать Павлу извещение о постигшем императрицу ударе. И Павел этого в дальнейшем не забыл, хотя и помнил о его участии в убийстве своего отца. Он заметил, что Орлова не было среди сановников, первым принесших ему присягу после кончины Екатерины. По его приказу на Васильевский остров, во дворец Орлова, немедленно были посланы камергер Ростопчин и начальник полиции Архаров с напутствием нового императора: «я не хочу, чтобы он забывал 28 июня».

Дело было ночью, Алексей Орлов приболел и лежал в постели. Однако он немедленно встал и твердым голосом прочитал присягу. Ростопчин «не приметил в нем ни малейшего движения трусости или подлости».

Милостиво пригласив после этого Орлова дважды на обеды в Зимний дворец, Павел 2 декабря заставил его перенести нравственную пытку — сопровождать останки Петра III, в убийстве которого он принимал участие.