Что произошло 22 июня 1941 года? (Часть 2)

Германии как воздух необходимо было заключение немедленного мира с Великобританией — причем на максимально компромиссных условиях, с учетом того простого факта, что Англия все еще была не побеждена ни на суше, ни на море, ни в воздухе.

И поэтому речь Гитлера в рейхстаге 19 июля 1940 года была исключительно миролюбивой.

Он говорил тихо — в этот день он мог рассчитывать, что Европа будет вслушиваться даже в его шепот. Он говорил не спеша — просто потому, что спешить было больше некуда. Он говорил уверенно — это позволяли ему германские танковые дивизии, стоящие на берегу Атлантического океана. И он говорил О МИРЕ — потому что война для Германии была закончена.

«Из Британии я слышу сегодня только один крик — не народа, а политиканов — о том, что война должна продолжаться. Я не знаю, правильно ли представляют себе эти политиканы, во что выльется продолжение борьбы. Верно, они заявляют, что будут продолжать войну, а если Великобритания погибнет, то они будут продолжать войну из Канады. Я не могу поверить, что под этим они подразумевают то обстоятельство, будто английскому народу придется перебраться в Канаду. Очевидно, что в Канаду поедут те джентльмены, которые заинтересованы в продолжении войны. Боюсь, народу придется остаться в Британии и увидеть войну другими глазами, нежели это представляется их так называемым лидерам в Канаде.

Поверьте мне, господа, я питаю глубокое отвращение к подобного рода бессовестным политиканам, которые обрекают на гибель целые народы. У меня вызывает почти физическую боль одна только мысль, что волею судеб я оказался тем избранным лицом, которому придется наносить последний удар по структуре, уже зашатавшейся в результате действий этих людей. Мистер Черчилль будет к тому времени в Канаде, куда несомненно уже отосланы деньги и дети тех, кто принципиально заинтересован в продолжении войны. Однако миллионы простых людей ждут великие страдания. Мистеру Черчиллю, пожалуй, следовало бы прислушаться к моим словам, когда я предсказываю, что великая империя распадется, — империя, разрушение которой или даже причинение ущерба которой никогда не входило в мои намерения.

В этот час я считаю долгом перед собственной совестью еще раз обратиться к разуму и здравому смыслу как Великобритании, так и других стран. Я считаю, что мое положение позволяет мне обратиться с таким призывом, ибо я не побежденный, выпрашивающий милости, а победитель, говорящий с позиций здравого смысла.

Я не вижу причины, почему эта война должна продолжаться». Конец цитаты.

Гитлер желал сохранения Британской империи. По той простой причине, что англичане построили в рамках всего мира такую же систему, которую Гитлер желал построить для Европы — с Германией во главе. Интересы Германии и Великобритании в послевоенном мире объективно не пересекались — англичане владели половиной мира, и их политический уход с европейского континента (который ждала от них Германия), уступка прав главенства в Старом Свете немецкому государству взамен сохранения Империи был бы минимально возможной потерей в данной ситуации.

Вместо этого Великобритания ввязалась в пятилетнюю войну, истощившую ее ресурсы, расшатавшую ее колониальную систему и, наконец, явившуюся главной причиной последующего краха Британской Империи.

Летом 1940 года сложилась странная ситуация — Гитлер желал мира и сохранения Британской Империи, Черчилль жаждал сражаться до упора, рискуя эту самую Империю в конце концов потерять. Хотя ничего странного на самом деле не было.

Черчилль был поставлен во главе британского кабинета теми силами, которые жаждали крушения и гибели национал-социалистической Германии. И этот потомок герцога Мальборо наилучшим образом подходил на роль «рыцаря без страха и упрека», который не вложит меч в ножны до того момента, когда последний немец не рухнет убитым или не поднимет руки вверх, сдаваясь на милость победителя.

«Забияка Уинстон» еще в Первую мировую войну проявил свои «полководческие» способности, затеяв кровавую и бессмысленную Дарданелльскую операцию. И на него в первую очередь обратили взоры реальные властители Западного мира, когда прежнее руководство Англии («мюнхенцы») заколебалось в своей решимости продолжать войну до последнего англичанина.

Когда читаешь его мемуары, посвященные лету сорокового года, создается впечатление, что писал их в лучшем случае командир корпуса территориальных войск — львиную долю содержания книги занимают мысли премьер-министра об организации обороны Острова. Особенно трогательна картинка: Черчилль инспектирует бригаду береговой обороны, ее комбриг вызывающе говорит лидеру нации, что у него на пять противотанковых пушек — по шесть снарядов, и нельзя ли его расчетам выпустить хотя бы по одному — «для практики». Нет, заявляет пламенный трибун, все снаряды — только по врагу!

Красавец и герой. Борец.

Премьер-министр — это должность политического руководителя страны. И он не должен командовать противотанковой обороной побережья — в его служебные функции входит как раз умение не допустить ситуации, в которой данная оборона вообще понадобится!

Вместо политического руководства страной (включающего, между прочим, способность ставить во главу угла интересы собственного государства) Уинстон Черчилль деятельно руководит войсками обороны метрополии — похвальное занятие для военачальников и довольно странное, если не сказать больше, для премьер-министра.

Но ничего другого он не умеет! Вернее, ни для чего другого его и не назначали…

Посему нет ничего удивительного в том, что в первые же свободные выборы в Англии в июне 1945 года Черчилль с треском проиграл лейбористам и Клементу Эттли — английский народ, пусть с изрядной отсрочкой, но смог высказать свое отношение к «героическому Уинстону» и к «его» войне.

Тем временем 22 июня 1940 года в 18.50 война во Франции была закончена.

Глава четвертая

Ну и что?

В Компьенском лесу не было уполномоченных английских представителей — и подписание перемирия из трагической драмы немедленно превращалось в жалкий фарс. Именно в фарс — потому что война с падением Франции не прекратилась. Потому что вместо семисот километров сухопутного фронта и трехсот километров десантоопасной береговой черты Германия получала требующий обороны периметр почти в восемь тысяч километров — все северное и западное французское побережье, все побережье Норвегии, все датское побережье, а также береговую черту Голландии и Бельгии.

Победа над Францией, Бельгией, Голландией и в Норвегии серьезно ослабляла Германию — потому что теперь французские, голландские, бельгийские колонии, будучи де-факто бесхозными, большей частью пополнят ресурсную базу врагов Германии. Потому что с момента окончания военных действий на континенте Третий Рейх получает в качестве весьма сомнительных союзников никчемные силы вишистского режима, двор бельгийского короля Леопольда и немного голландских и бельгийских добровольцев, а в качестве противника — движение Сопротивления во всех оккупированных вермахтом странах, позже изрядно попортившее кровь оккупационным властям. Потому что в Англию уходит почти весь огромный норвежский торговый флот (четыре с половиной миллиона тонн общего тоннажа) и весь норвежский золотой запас.

Ситуация июня 1940 года прозрачна как слеза. Франция вышла из Большой войны — но всерьез воевать она и не собиралась. Франция лишилась армии — но эта армия просто растворилась в воздухе, никак не усиливая вермахт. Вооружение девяноста двух французских дивизий, конечно, весьма серьезное подспорье, но в июле 1940 года оно вермахту попросту не нужно — исчез враг, в сражении с которым можно было бы использовать это оружие.

Французский же военный флот, который мог бы реально пригодиться кригсмарине, остался большей частью в заморских портах, до которых немцам было не дотянуться. Из крупных французских кораблей два старых линкора — «Париж» и «Курбе» — были интернированы Англией вместе с двумя лидерами, восемью эсминцами и семью подводными лодками. Четыре линейных корабля («Дюнкерк», «Страсбург», «Прованс» и «Бретань») вместе с шестью лидерами и гидроавианосцем «Коммандант Тест» стояли на якорной стоянке в Мерс-аль-Кебире, и хотя по условиям перемирия должны были вернуться в Тулон, делать этого не спешили. В Северной Африке находились и восемь легких крейсеров (в Алжире), и около тридцати эсминцев, сторожевиков и эскортных кораблей (в Оране). В Дакаре стоял новейший линкор «Ришелье», его систершип «Жан Бар», бежавший из Сен-Назера в Касабланку, тоже был недоступен немцам. Да и стоящие в Тулоне 4 тяжелых крейсера и 12 эсминцев формально оставались под юрисдикцией правительства Виши и использоваться немцами не могли.

Оккупировав северную часть Франции и побережье Бискайского залива, немцы получили базы для подводного наступления на Англию — вместе с ними они получили ВСЮ французскую береговую черту в качестве потенциальной линии фронта, которую им необходимо будет защищать в любом случае и которую эффективно защитить НЕВОЗМОЖНО — по определению.

Сложилась ситуация, из которой для Германии фактически не было выхода. Великобритания НЕ ЖЕЛАЛА подписывать мир с Германией ни на каких условиях. Соединенные Штаты все более и более втягивались в войну на стороне Британской империи — правда, пока весьма ограниченно, преследуя свои цели. То есть силы врагов Рейха, пройдя нижнюю точку своего падения, с лета сорокового года начали постепенно наращиваться, благо для этого в их распоряжении был экономический и ресурсный потенциал всей Ойкумены.

Безусловно, наилучшим выходом из данной ситуации было заключение мира с Великобританией на ЛЮБЫХ условиях. Германия была готова дорого заплатить за этот мир — но беда в том, что никакой, даже самый выгодный для англичан мир с нацистской Германией, силам, стоящим за английским политическим руководством, был НЕ НУЖЕН.

Следовательно, мир БЫЛ НЕВОЗМОЖЕН.

Просвещенный читатель может сказать: Германия могла вести морскую войну с Великобританией—с июня 1940 года в ее распоряжении была масса портов и военно-морских баз, полуокруживших вражеский Остров.

Могла. Одна заминка — воевать было нечем.

Германский военный флот по состоянию на июль 1940 года — это два линейных крейсера («Шарнхорст» и «Гнейзенау») с совершенно неконкурентоспособной артиллерией главного калибра (280-мм не смотрятся на фоне 381-мм главного калибра «Рипалса» и «Ринауна»), два «карманных линкора (на самом деле — очень мощных тяжелых крейсера: 6 орудий калибром 280-мм — это не линкорное вооружение), 1 тяжелый крейсер (из четырех заложенных один, «Лютцов», по договору забрали русские, второй, «Блюхер», утонул в Норвежской операции, третий, «Принц Ойген», еще достраивался), четыре легких крейсера и немного всяких мелких пароходов — эсминцев, сторожевиков, причем очень многие из этих кораблей «зализывают раны» в немецких портах после Норвегии.

Достраиваются два линейных корабля (вернее, два линейных рейдера) — «Тирпиц» и «Бисмарк». Но степень их готовности еще далека от того, чтобы всерьез планировать их участие в каких бы то ни было операциях в ближайшие шесть месяцев.

ВОТ И ВСЕ!

Называя вещи своими именами — флота у Германии нет.

Все захватывающие байки об операции «Морской лев» пусть останутся на совести их авторов. Десант на британские острова для вермахта периода лета 1940 года был настолько же реален, как и высадка на Луну. Кто-то хочет поспорить?

Ширина пролива Па-де-Кале невелика — в ясную погоду с европейского берега видны меловые скалы Дувра. Хороший пловец летом может просто переплыть эту полосу морской воды, отделяющую Англию от континента. Все это так.

Но у Великобритании есть ФЛОТ. Настоящий и, в отличие от германского — весьма многочисленный. В строю — четырнадцать линкоров и линейных крейсеров (пять линкоров типа «Куин Элизабет», четыре типа «Ривенджей», два линкора типа «Нельсон», линейные крейсера «Ринаун» и «Рипалс» и могучий «Худ»). Три авианосца: «Фьюирес», «Игл» и «Арк Ройал» (вообще-то к началу войны их было восемь, но «Корейджес» погиб 17 сентября 1939 года, «Глориес» — 8 июня 1940-го, три «легких» авианосца — «Пегасус», «Аргус», «Гермес» — таковыми только считались, боевого значения почти не имея). А кроме того, еще более полусотни легких и тяжелых крейсеров, полторы сотни эсминцев и почти восемьдесят подводных лодок.

Но и это было далеко не все — достраивались пять линейных кораблей типа «Кинг Георг V», пять новейших авианосцев (четыре типа «Илластриес» и начал строится «Юникорн»).

Превосходство британского флота над немецким по линкорам и линейным крейсерам — 7 к 1, по авианосцам — абсолютное, по крейсерам и эсминцам — 10 к 1. Вопросы?

То есть обеспечить десантную операцию вермахта на Британские острова немецкий флот мог только в буйных фантазиях Адольфа Гитлера и в смелых мечтах его адмиралов.

А если не обеспечивая?

В туманную ночь армада из трех тысяч (пусть их еще в портах сосредоточения не разбомбит английская авиация) плоскодонных десантных барж покидает берега Голландии, Бельгии и Северной Франции и начинает движение к английским берегам. Через пять часов первые части вермахта высаживаются на британский берег. Начинается вторжение. С воздуха его поддерживает люфтваффе, одновременно высаживая «орлов» генерала Штудента прямо на Лондон, Плимут и Портсмут. В течение десяти дней первая волна полностью высаживается в Англии.

Эффектная картинка. Одна беда — высадившиеся войска (примем, что высадка чудом удалась и немцам посчастливилось высадить на дуврские скалы двенадцать-пятнадцать дивизий, из которых две-три — танковые) надо СНАБЖАТЬ. Ежедневно. Многими видами снаряжения, боеприпасов, амуниции, топлива и продовольствия.

Ежедневная норма груза на одного десантника, высаженного на вражеское побережье — семьдесят килограмм. Немцы высаживают двести тысяч человек — значит, ежедневно им требуется доставлять четырнадцать тысяч тонн разного рода припасов, без которых война попросту будет невозможна — солдатам нечем будет стрелять, нечего будет есть и нечем заправить прожорливые танки и грузовики.

Если внезапная высадка армии вторжения еще в принципе как-то возможна (сделаем допуск на чудо Господне), то ее снабжение в подобной ситуации есть дело абсолютно гиблое.

Английский флот в состоянии войти в Ла-Манш и посадить на мель (в качестве неподвижных фортов береговой обороны) десяток тяжелых крейсеров постарше и два-три линкора типа «Ривендж». Этого будет более чем достаточно, чтобы архинадежно лишить высаженные на Острова немецкие войска какого бы то ни было снабжения. И в результате?

В результате на седьмой день вторжения рядовой английской территориальной армии подойдет к головному танку застрявшей на полпути к Лондону гигантской колонны немецкой армии вторжения и вежливо (англичане все-таки джентльмены) постучит прикладом по броне, а затем предложит показавшемуся в люке сконфуженному немецкому танкисту не дурить, сложить оружие во-о-он на том пригорке и, построившись в колонны, двинуться в графство Кент, где на всю «армию вторжения» уже в спешном порядке построены новые благоустроенные комфортабельные лагеря с ватерклозетами и пипифаксом.

А Крит? Его-то немцы захватили, вообще не имея флота!

Святая правда. Крит в мае 1941 года немцы захватили воздушным десантом. Двадцать две тысячи десантников (все, чем располагали люфтваффе на тот момент), потеряв каждого четвертого, смогли занять остров, разбив вдвое превосходящие силы англичан и греков.

Англичане до этого с треском проиграли сражение за Грецию, в последующей за поражением спешной эвакуации под бомбами люфтваффе потеряв несколько боевых кораблей (в том числе тяжелый крейсер «Глостер») и десяток транспортов. То есть английские солдаты были в изрядной степени измотаны тяжелыми боями и спешным бегством, греки вообще вряд ли представляли из себя серьезную вооруженную силу. И немцы смогли одержать победу над этими деморализованными войсками, используя свое моральное превосходство, понеся при этом тяжелые потери в людях и технике (из пятисот транспортных «Юнкерсов» Ju-52 были сбиты и тяжело повреждены более ста семидесяти).

Так вот, Британские острова — не Крит. Английская территориальная армия на три порядка многочисленнее и оснащеннее сил, оборонявших средиземноморский остров. На момент наиболее серьезной угрозы немецкого десанта, к августу 1940 года, английская армия на Острове имела 26 пехотных и 2 танковые дивизии, 8 отдельных пехотных бригад, 4 танковые бригады, 4 моторизованные пулеметные бригады. На вооружении частей первой линии состояло более 1000 полевых и 500 противотанковых орудий, 348 средних и 514 легких танков. Правда, несмотря на активные усилия промышленности, войска были сильно недоукомплектованы (например, для полного артиллерийского вооружения двадцати шести пехотных дивизий не хватало 1872 полевых орудий), недоставало автотранспорта (изрядно его было брошено в Дюнкерке), только половина дивизий были готовы к маневренным действиям (по другим данным, всего 17 пехотных дивизий были полностью укомплектованы, из них 3 в Кенте). Кроме того, существовали ополченцы (Домашняя Гвардия), но многие «гвардейцы» были вооружены только холодным оружием, так что из миллиона ополченцев только сто-двести тысяч могли оказать сопротивление немцам.

Однако недостаток техники англичане компенсировали глубокой и весьма изощренной системой укреплений и заграждений (особенно береговых и противодесантных). Южная Англия — густонаселенная местность с множеством маленьких городков с каменными постройками, каналами, каменными оградами и прочими проблемами для наступающих (гипотетически) немецких войск. Английская армия защищает собственный дом, а не клочок чужой земли в дальних морях. Это, как говорят в Одессе, две большие разницы. И немецкие десантники (примем, что высадка удалась, что английские истребители не посбивали «тетенек» еще над Каналом), высаженные в южную Англию, встречают сначала неорганизованное, но в достаточной степени ожесточенное сопротивление, которое с каждым часом будет все крепнуть, пока последний десантник не сложит оружия пли не будет убит в бою.

Плюс к этому — Черчилль, с 13 мая 1940-го «фюрер» английского народа, сумел дать этому самому народу ИДЕЮ. Очень красиво изложенную.

«Мне нечего предложить вам, кроме крови, труда, пота и слез. Вы спросите: какова наша политика? Я отвечу: продолжать войну на море, на суше и в воздухе, со всей нашей мощью и со всей нашей силой… Такова наша политика. Вы спросите: какова наша цель? Я могу ответить одним словом: победа! Победа любой ценой, несмотря ни на что, победа, каким бы долгим и тяжким ни был путь к ней» — это из его «тронной» речи при вступлении в должность. А 4 июня, когда собрался парламент, чтобы выслушать нового «великого вождя», тот снова разразился пафосом и высокими словами:

«Несмотря на неудачи, мы не сдадимся и не покоримся. Мы дойдем до конца, мы будем сражаться во Франции, мы будем сражаться на морях и океанах, мы будем сражаться с возрастающей уверенностью и растущей силой в воздухе, мы будем сражаться в пунктах высадки, мы будем сражаться на полях и на улицах, мы будем сражаться на холмах, мы не сдадимся никогда. И если даже — чему я ни на минуту не поверю — наш остров или его значительная часть будут захвачены и люди будут умирать с голоду, наша заморская империя, вооруженная и охраняемая английским флотом, будет продолжать борьбу».

Треску много. На выходе — в сухом остатке — британскому народу предлагается биться насмерть с немцами (между прочим, родственным народом) в непонятно чьих интересах. И все это подается в красивой обертке, для чего привлекают величайшего оратора Великобритании и ее окрестностей.

Что характерно — в майские дни 1941 года в поместье лорда Галифакса на парашюте приземлился личный секретарь Гитлера Рудольф Гесс. Сто к одному — он привез британскому руководству предложения о мире. Каковые были хозяевами «пламенного трибуна» Уинстона Черчилля отвергнуты — любопытствующие могут убедиться, что материалы допросов Гесса до сих пор засекречены, причем засекречены вторично, по истечении первого срока — факт, на самом деле беспрецедентный. Логичное предположение — если в миссии Гесса ничего такого криминального не было, если человек просто решил порвать с «кровавым нацистским режимом» — опубликуйте материалы этого майского полета! А если эти материалы остаются под грифом «совершенно секретно» — ясно, что содержат они нечто такое, что начисто перечеркивает пассажи британского руководства о невозможности заключения мира с Германией.

Британскому народу предлагается до дна испить горькую чашу межцивилизационного противостояния, хотя к июню 1940 года Германия этому самому народу еще ничего особо гнусного не сделала. И пусть читатель со мной не согласится, но речи «забияки Уинстона» — тот самый барабанный бой, который сопровождал в средневековой Европе казни воров и под который остальные воры на площади очищали карманы зевак.

Великобританию «делают» главным борцом с нацистской Германией — хотя никаких принципиальных противоречий между немецким и английским народами нет, и в июне 1940 года конфликт еще вполне можно решить мирным путем, тем более, что в руководстве Третьего Рейха сугубых и заядлых англофобов нет, народ там собрался по большей части практичный, понимающий, что высадиться в Англии, чтобы на Даунинг-стрит, 10 под дулами пушек немецких танков заставить Черчилля и короля Георга подписать мир, вряд ли получится. А все иные прочие варианты ведут — рано или поздно — к неминуемому поражению Германии: ну нельзя же, право слово, воевать со всем миром!

Патовая ситуация, в которой оказалась Германия в июле 1940 года, таким образом, очевидна.

Военным путем одержать победу над Англией нереально. Мира англичане подписывать не желают принципиально. Состояние войны между Великобританией и Третьим Рейхом требует от Германии держать в боевой готовности свои вооруженные силы в количестве, необходимом для обороны всей к этому времени занятой территории. То есть основательная демобилизация вермахта абсолютно невозможна (можно лишь расформировать десяток дивизий в целях пропаганды).

Пять миллионов молодых здоровых мужчин вместо того, чтобы приносить доход своей стране трудом в народном хозяйстве, — ежедневно потребляют колоссальные объемы материальных ресурсов (продовольствия, топлива, боеприпасов — ведь армия, даже не ведя боевых действий, ежедневно должна оттачивать свое боевое мастерство). Той же пресловутой тушенки им надо ПЯТЬ МИЛЛИОНОВ БАНОК в день!

А главное — не ясна цель, с которой эта армия продолжает свое столь разорительное для страны существование. Вернее, этой цели попросту НЕТ.

С каждым днем британские военные возможности будут только расти — Великобритания для нужд войны начинает использовать весь свой необъятный потенциал, включающий свыше пятисот миллионов человек населения Острова, доминионов и колоний, их промышленные и природные ресурсы. Ведь Великобритания в 1940 году — это Канада, Австралия, Новая Зеландия, Индия, Южно-Африканский Союз, Бирма, Малайя, Кения, Египет, нефтяные месторождения Ближнего. Востока и много-много еще чего полезного и нужного для войны.

На стороне Великобритании — Соединенные Штаты Америки. Это — еще двести миллионов населения и контроль над Южной Америкой, Филиппинами и разными подмандатными территориями в Тихом океане, колоссальные ресурсы и самая мощная в мире промышленность (одной стали выплавлено в 1940 году шестьдесят с лишним миллионов тонн, втрое больше, чем в Германии!). К тому же — развитое сельское хозяйство, способное прокормить двадцатимиллионную армию легко и непринужденно.

С каждым месяцем войны между Германией и «антигитлеровской коалицией» (пока — неформальной, но уже достаточно очевидно, что США будут вовлечены в эту войну рано или поздно) превосходство последней будет только расти. И только вопрос времени — котда эта коалиция решит нанести Рейху удар, который будет, безусловно, смертельным для Германии.

Германия не может вести морскую войну с Великобританией — ввиду отсутствия военного флота. Но, скажет вдумчивый читатель, Германия может вести войну подводную — благо, в ее распоряжении множество норвежских, голландских и французских портов, да и франкистская Испания отнюдь не против помочь в этом деле дружественному государству.

Но ведь это только перевод вооруженного противостояния в другую плоскость — где все опять же зависит от ресурсов! И если в сухопутных силах немцы еще могли считать себя фаворитами этой войны, то сказать такое о военно-морском противостоянии с Англией и (чуть позже) с США было бы вопиющей самоуверенностью.

Почему-то считается, что подводная война немецких субмарин против англо-американских конвоев — это продолжение германской агрессии против Великобритании.

Но мы уже выяснили, что эта агрессия (ее материализация в виде высадки вермахта на английскую землю) в принципе невозможна. Немцы ни при каких условиях не могут высадить десант — ни морской, ни воздушный. То есть могут, конечно, но только для того, чтобы немного потренировать английские ВВС и береговую оборону, а кроме того — дать несколько уроков засидевшейся без дела английской территориальной армии. Ну и слегка подорвать продовольственную базу Острова — ведь пленных надо кормить.

Выскажу несколько еретическую мысль: немецкая подводная война против британского судоходства — это попытка оттянуть неизбежное англо-американское вторжение в Европу, то есть всего лишь один из видов ОБОРОНЫ европейского континента, захваченного вермахтом, своеобразное превентивное контрнаступление кригсмарине. И действия немецких подводных лодок в Атлантике нужно рассматривать в том же ряду, что и строительство Атлантического вала, то есть в ряду сугубо оборонительных мероприятий Германии.

Что везут многочисленные конвои лета и осени 1940 года из США в Великобританию?

Продовольствие, нефть и бензин выносим за скобки — это необходимо Англии, чтобы просто существовать.

Истребители (в 1940 году это, например, 38 «Буффало» Мк I и 170 «Буффало» В-339Е) тоже как бы не считаем — оружие обороны, грядет «Битва за Англию», то да се.

Но в июне 1940 года английские ВВС заказывают в США фирме «Валти» 700 самолетов V-72 «Венджинс», каковые, между прочим, являются пикирующими бомбардировщиками и самолетами поля боя, очень похожими на Су-2 или Накадзима «Кейт», которых герр Резун назвал «крылатыми шакалами», предназначенными для хладнокровного убийства на рассвете и которым в Англии делать просто нечего — ну не штурмовать же, в самом деле, Бристоль или Ливерпуль!

И, покопавшись в содержимом многочисленных конвоев, следующих летом и осенью 1940 года в британские порты, мы раз за разом будем натыкаться вот на такие вот «венджинсы», которые для целей обороны Британских островов априори не нужны, а нужны для действий по обеспечению высадки британских войск на континент и последующей борьбы с вермахтом на французских полях.

Это — осень 1940 года. Нет еще никакого ленд-лиза и уж тем более — США еще не вступили в войну. Что ж говорить о содержании трюмов судов, идущих в британские порты в 1941 году! Американские средние танки М3 «Генерал Грант», легкие танки МЗ и М5 «Генерал Стюарт», тактические бомбардировщики «Бостон» (452 самолета, заказанных еще французами, и 300 — уже собственно английский заказ), истребители-бомбардировщики Р-40 «Томагавк» и «Киттихоук». Это только малая часть идущего в Англию вооружения, и все это вооружение — для наступления на европейском континенте или в Африке. Для обороны собственно Британских островов это «железо» не нужно.

Дениц, конечно, был голова. Палец ему в рот не клади — зубр подводной войны, признанный вожак «волчьих стай», им еще долго после войны пугали детей по обе стороны Атлантики. Тоннаж потопленных его «мальчиками» судов колоссален — но что характерно? До начала июня 1940 года немецкие подводные лодки потопили 199 кораблей общим водоизмещением 701 985 брутто-регистровых тонн, от мин, выставленных ими на фарватерах, погибло еще 115 судов (394 533 брт). Вроде много. Но за это время в английские порты проследовало никак не менее трех тысяч судов!

Дениц требовал от руководства Рейха лодок, лодок и еще раз лодок! Он гнал в Атлантику максимум субмарин из тех, что были в строю, оттачивал управление кораблями в океане, улучшал снабжение, добивался усовершенствования торпедного вооружения, хорошо кормил и поил своих ребят.

Да только все это было бесполезно.

И «Битва за Англию», и «Битва за Атлантику» — это попытки Германии тактическими способами решить стратегические задачи при очевидном неравенстве сил. Германия могла (с 1942 года) строить по двадцать подводных лодок в месяц — США (с 1942 года) ежедневно спускали на воду по одному транспорту типа «Либерти». И к этим транспортам — достаточное количество сил эскорта, «Каталин», базовых противолодочных самолетов и прочих средств противолодочной борьбы.

Конечно, деятельность «волчьих стай» несколько раз ставила Британию на грань военной катастрофы. Первый «звездный час» немецких подводников пришелся на октябрь 1940 года, когда всего за месяц было потоплено 38 судов. А всего с июня по октябрь этого года британский флот потерял 287 судов, 5 вспомогательных крейсеров и эсминец «Уилруинд», немецкие же потери за этот период составили всего 6 подводных лодок.

Но на каждое «вундерваффе» немцев находилось «чудо-оружие» у англичан.

50 старых эсминцев, выклянченных Черчиллем у Рузвельта в обмен на базы в Атлантике, на самом деле не очень нужны были англичанам для целей борьбы с кригсмарине. Это был, главным образом, политический ход — больше для внутреннего потребления. Мы не одни! С нами — заокеанские братья! Видите, сколько они нам дают эсминцев? С ними противолодочная оборона наших конвоев будет непробиваемой!

На самом деле противолодочная оборона конвоев еще два с лишним года будет слабее, чем наступательные возможности подводных лодок — но потери тоннажа союзники будут с лихвой перекрывать строительством колоссального количества транспортов.

Мощности английской и (главным образом) американской кораблестроительной промышленности рассчитывались Деницем и Редером в 1940 году в 200 тысяч брутто-регистровых тонн ежемесячно. И если топить хотя бы по 300 тысяч тоннажа каждый месяц — очень скоро проклятый Остров капитулирует.

В 1942 году они откорректировали желаемый объем — вот если бы можно было бы топить 700 000 тонн каждый месяц — победа была бы в кармане!

Ага. Два раза.

Только американские верфи и только транспортов типа «Либерти» в апреле 1943 года построили 140 штук общим тоннажем 2 миллиона брутто-регистровых тонн!

И никакие победы немецких подводников не смогут предотвратить неизбежное — англо-американское вторжение на европейский континент, крушение «новой Европы» Адольфа Гитлера и гибель национал-социалистической Германии.

Потери немецких подводников в этой войне будут жестокими и немыслимо большими — 70 % экипажей не вернутся из глубины. Из 1157 построенных лодок 789 погибнут в боях. И хотя они потопят более 3 000 транспортных судов (общим водоизмещением 14,5 миллионов брт), 178 боевых кораблей и 11 вспомогательных крейсеров — их борьба не принесет Германии победы. ПОТОМУ ЧТО ВОЙНЫ ОБОРОНОЙ НЕ ВЫИГРЫВАЮТ!

Поражение Германии в скоротечной, но весьма ожесточенной «Битве за Англию» с очевидной ясностью показывает немецкому руководству, что люфтваффе не способно выполнять стратегические задачи, по природе своей будучи тактическим родом оружия. Строить флот четырехмоторных тяжелых бомбардировщиков Германии не по карману. Да и поздно.

На момент начала «Битвы за Англию» немецкие ВВС, способные участвовать в ней, насчитывали, по разным данным, от 660 до 720 истребителей Bf-109 (из 1300–1350 находящихся в строю) и 168–170 тяжелых истребителей Bf-110 (из 180). Ударных самолетов немцы могли привлечь: 248 пикировщиков Ju-87 (как оказалось, абсолютно бесполезных в такой войне), 769 двухмоторных бомбардировщиков (из 1350 Ju-88, He-11l и Do-17, имевшихся на вооружении), а также всего 48 тяжелых четырехмоторных FW-200 «Кондор», выполняющих, главным образом, разведывательные и противокорабельные задачи.

У англичан в строю на июль 1940 имелось лишь около 600 истребителей, способных подняться в воздух, и приблизительно полторы тысячи бомбардировщиков (всяких разных).

Вроде бы превосходство немцев в истребительной авиации, пусть и небольшое, очевидно.

На самом деле — никакого превосходства немцев в воздухе НЕТ. Англичане строят самолеты и готовят летчиков быстрее, чем нацисты — в 1940 году они произвели около 10 000 воздушных судов и обучили летным навыкам более пяти тысяч кадетов против 8 000 самолетов и трех с половиной тысяч пилотов, построенных и подготовленных в Германии. У англичан — неисчерпаемый авиационный арсенал на американском континенте — и кроме того в KB ВС сражаются американские летчики-добровольцы. Не Бог весть, конечно, какое подкрепление, но американцы все же значительно лучше подготовлены тактически и пилотажно, чем итальянские «асы», присланные на помощь Германии Муссолини.

Плюс к этому — у англичан радиолокационная система наведения истребителей, которой нет у Германии.

В целом — «Битва за Англию» ведется равными противниками, один из которых (Англия) постепенно увеличивает свое превосходство над врагом. Естественным завершением такой битвы явилось: постепенная утрата наступательного духа одной из сторон (люфтваффе) и такое же постепенное, но неудержимое наращивание превосходства в воздухе другой стороной (КВ ВС). Англичане одержали в небе Южной Англии локальную, но крайне важную для них психологически победу — НЕМЦЫ БЫЛИ, НАКОНЕЦ, ОСТАНОВЛЕНЫ!

С октября 1940 года Германия уже НЕ МОЖЕТ ОДЕРЖАТЬ ПОБЕДУ над Великобританией (и ее союзниками) ни при каких условиях. Победой для нее может стать лишь окончание войны «вничью» — Англия остается при своих интересах, Германия — при своих (уступив, безусловно, что-то из своих последних приобретений). Но и этот вариант возможен лишь в том случае, если немецкое руководство найдет такие возможности для продолжения войны, которые убедят Лондон (да и Вашингтон), что вторжение на континент будет избыточно дорого для их вооруженных сил, экономики и общественного мнения. Просто ввиду возможных колоссальных потерь и отсутствия ясной перспективы победы.

Осень сорокового года для Германии и лично Адольфа Гитлера — время мучительного выбора пути. Главный враг — Англия — выстояла и начинает накопление сил. Ближайший союзник — Муссолини — терпит поражение в Африке и в ближайшем будущем с треском проиграет свою «маленькую победоносную войну» с Грецией — долг союзника и идейного единомышленника толкает Гитлера на Балканы. Но война в этом европейском захолустье — это не более чем бесполезная растрата и так небольших сил. Потенциально возможное участие в итальянской же войне в Ливии с последующим вторжением в Египет? Может быть. Но Египет — далеко не самый ключевой пункт Британской империи, и даже появление немецких танков на берегах Суэцкого канала не решает главной проблемы.

Все эти варианты паллиативные — они не приводят к конечной победе.

К конечной победе над врагом Германию может привести лишь РАСШИРЕНИЕ ЭКОНОМИЧЕСКОГО БАЗИСА ВОЙНЫ. Иными словами — вовлечение в англо-германское противостояние новой ресурсной составляющей, напрочь перечеркивающей доселе непререкаемое материальное превосходство англосаксов.

Осенью 1940 года Германии нужен был выход из патовой ситуации.

Он был.

Была страна, обладавшая колоссальными природными ресурсами, неограниченными людскими резервами, гигантскими запасами нефти и цветных металлов, способная выдержать ТРИ такие войны, в которой сейчас погрязла Германия.

Этой страной был Советский Союз.

«Цель операции должна состоять в уничтожении русских вооруженных сил, в захвате важнейших экономических центров и разрушении остальных промышленных центров, прежде всего в районе Екатеринбурга; кроме того, необходимо овладеть районом Баку». Фюрер в своих заметках к наброскам плана «Барбаросса» ничего не пишет об уничтожении Советской власти и «освобождении» русских из-под власти большевиков — его это не интересует. Его интересуют промышленные центры и нефть Баку.

Что интересно — предварительный набросок будущего плана «Барбаросса» Гитлер поручает разработать своему штабу во главе с Браухичем еще 22 июля 1940 года — он понимает, что без этого шага Германия обречена на поражение.

Безусловно, война с СССР была для Гитлера крайней мерой — ему казалось более разумным все же как-то договориться с русскими. Но эта последняя попытка втянуть Россию в орбиту немецкой политики закончилась полным крахом.

12 ноября в Берлин с визитом прибыл Молотов. Как писал Типпельскирх, «в свете последующих событий представляется неясным, ожидал ли Гитлер от этого визита укрепления русско-германских отношений, или же переговоры с Молотовым были ему нужны скорее для того, чтобы усилить свое внутреннее убеждение в необходимости искать в 1941 г. конфликта с Советским Союзом. Даже неожиданная уступчивость Советского Союза создала у Гитлера впечатление, что он имеет дело с партнером, отступившим перед германской мощью. Но если целью германской политики действительно было «добиться согласования интересов и отвлечь русских на восток», как Гитлер через несколько дней после визита охарактеризовал цель этой встречи, то она принесла малоутешительные результаты. Молотов оказался крайне упорным и трудным партнером для переговоров, который не скрывал своего скептического отношения к надеждам Германии на победу. Участие Советского Союза в пакте трех держав Молотов считал принципиально возможным. Но для русских значительно важнее, чем эти планы распределения мира, было прийти к соглашению с Германией относительно конкретных и непосредственных целей советской внешней политики. Молотов заявил, что Советский Союз имеет претензии к Финляндии, которые не были удовлетворены мирным договором, заключенным в марте 1940 г. С Болгарией русские стремились иметь выгодные для себя отношения, подобно недавно установленным между Германией и Румынией, то есть хотели отправить военную миссию в Софию и заключить пакт о взаимной помощи. С Турцией Советский Союз желал без вмешательства третьей страны достигнуть соглашения в вопросе о Дарданеллах, разрешение которого, по мнению русских, должно было заключаться в создании сухопутных и авиационных баз в морских проливах. Наконец, Молотов проявил живой интерес к Греции, Румынии и Югославии и дал понять, что Советский Союз считает отнюдь не желательным длительное утверждение Германии на Балканах. Ему возразили, что в связи с расширением войны Германия невольно вошла в этот район, в котором она в мирное время будет иметь только экономические интересы. Планы русских в отношении Финляндии Гитлер отклонил как недопустимые, так как их осуществление могло бы вызвать вмешательство западных держав, а он стремился избегать всяких конфликтов в районе Балтийского моря. Предоставление русских гарантий Болгарии должно будет зависеть от ее согласия, о котором ему ничего не известно.

Двухдневные переговоры не закончились открытым разладом, но и не принесли положительных результатов. 26 ноября русские обычным дипломатическим путем направили ноту, в которой ссылались на берлинские переговоры и уточняли высказывания Молотова относительно Болгарии, Финляндии и Дарданелл. В Берлине не торопились с рассмотрением этой ноты, и она так и осталась без ответа. Очевидно, визит Молотова только усилил в Гитлере убеждение в том, что русские будут переходить от одного требования к другому и не склонны дать себя “отвлечь на восток”».

Таким образом, последняя попытка нацистского руководства обеспечить себя советскими ресурсами путем политической договоренности рухнула окончательно и бесповоротно. СССР в лице В.М. Молотова не посчитал возможным для себя стать «младшим партнером» гитлеровского Рейха, у него были свои, отличные от немецких планы европейского переустройства, которые кардинально расходились с такими же планами немцев.

И в декабре 1940 года Гитлер принимает окончательное решение — ключом к миру, козырным тузом на будущих переговорах с англо-американцами будут ресурсы Советского Союза, которые вермахт вооруженной рукой отнимет у коммунистического режима, правящего в этой стране.

Фюрер не питал иллюзий насчет боеспособности Красной Армии. Его концепция, по которой все зло мира — от евреев, предполагала, что власть в СССР, захваченная в октябре семнадцатого года этим народом, при всей ее видимой прочности — эфемерна. Разрушение нации путем дискредитации ее исконных институтов, навязывание чуждой идеологии, атомизация общества, всеобщая ненависть и подозрительность, безостановочные поиски «врагов народа» изнутри разрушили советское общество. И дело вермахта — подтолкнуть крушение большевистского «колосса на глиняных ногах».

Повторяю, Гитлер в декабре 1940 года НЕ ПЛАНИРОВАЛ разрушения политической системы СССР и порабощения Советского Союза. Для примера — его же директива Браухичу уже 21 августа 1941 года, в разгар победного наступления вермахта:

«Соображения главнокомандования сухопутных войск относительно дальнейшего ведения операций на востоке от 18 августа не согласуется с моими планами. Приказываю:

1. Главнейшей задачей до наступления зимы является не взятие Москвы, а захват Крыма, промышленных и угольных районов на Донце и лишение русских возможности получения нефти с Кавказа».

Как говорится, конец цитаты.

Гитлеру надо торопиться. Он не знает, когда США планируют вступить в войну — но он знает, что вненациональная финансовая олигархия уже запланировала это вступление. Знает просто потому, что подготовка к будущей войне вошла в Северо-Американской Империи в фазу открытого наращивания военного потенциала и скрыть это наращивание становится уже невозможно.

Вообще, история вступления США во Вторую мировую войну покрыта такой завесой лжи, дезинформации, неотличимых от правды вымыслов, что разобраться в ней сегодня практически невозможно. Но есть несколько неоспоримых фактов, которые вдребезги разбивают благостную картинку американской версии того, как хорошие парни встали на защиту гонимых и обездоленных во всем мире против плохих парней.

И в первую очередь — это история американского военно-морского флота.

Победу над Японией американцы одержали с помощью подавляющей мощи своих ВМС, становым хребтом которых явились тяжелые ударные авианосцы типа «Эссекс». В боях против японского флота и баз начиная с 1943 года приняло участие четырнадцать этих во всех отношениях выдающихся боевых кораблей.

Так вот, первый из них, CV-9 «Эссекс», был запланирован к постройке американским Конгрессом еще до начала Второй мировой войны, 31 января 1939 года, на основании Акта Винсона-Трэммела, принятого Конгрессом в марте 1938 года и узаконивающего рост американского военного флота на 20 %.

В мае 1940 года, в дни разгрома Франции, Конгресс принимает решение о постройке еще трех авианосцев этого типа — «Бонн Ом Ричард» (позже ставший «Йорктауном»), «Интрепид» и «Хорнет». А в августе 1940 года, в разгар «Битвы за Англию», «путевку в жизнь» получают еще семь кораблей этого типа — «Франклин», «Тикондерога», «Рэндольф», «Лексингтон», «Банкер Хилл», «Уосп», «Хэнкок».

Что бросается в глаза? Подавляющее число авианосцев типа «Эссекс» (11 из 14), принявших участие во Второй мировой войне, заложены ЕЩЕ ДО ВСТУПЛЕНИЯ США В ЭТУ ВОЙНУ! Самая большая в истории человечества серия крупных ударных боевых кораблей, самых мощных кораблей своего времени, была заложена НЕВОЮЮЩИМ государством, формально находящимся в состоянии нейтралитета, задолго до вступления этого государства в бой!

Но и это еще не самое интересное.

Авианосцы стали главной ударной силой флотов уже в ходе войны. До ее начала адмиралы были убеждены, что становой хребет любого военного флота — это линейные корабли. И поэтому американский Конгресс (по наводке своих адмиралов) в 1937–1940 годах дал «добро» на постройку двенадцати НОВЫХ линейных кораблей.

Это — вдобавок к тем пятнадцати, что уже находились в строю («Арканзас», «Нью-Йорк», «Техас», «Пенсильвания», «Аризона», «Невада», «Оклахома», «Нью-Мексико», «Миссисипи», «Айдахо», «Теннеси», «Калифорния», «Колорадо», «Мэриленд», «Вест Вирджиния»). В своем подавляющем большинстве — вполне современным, хорошо вооруженным и бронированным кораблям.



Так вот. ВСЕ новые линкоры — «Северная Каролина», «Вашингтон», «Южная Дакота», «Индиана», «Массачусетс», «Алабама», «Ныо-Джерси», «Миссури», «Висконсин», «Айова», «Иллинойс» и «Кентукки» — были заложены до вступления США в войну!

Почти все новые ударные авианосцы и ВСЕ новые линейные корабли заложены на американских верфях задолго до выхода в море соединения адмирала Нагумо!

Японцы за время войны ввели в строй два линкора вдобавок к тем десяти, что имелись в их флоте на 1941 год (правда, самых мощных в мире гиганта «Ямато» и «Муссаси»), немцы — тоже два («Бисмарк», не проживший и года, и «Тирпиц», всю войну отсиживавшийся в норвежских фьордах). И ВСЕ!

У «кровожадных агрессоров» едва хватило силенок на ввод в строй четырех линкоров — против пятнадцати линейных кораблей, введенных в строй за время войны англо-американцами (Великобритания — 5 линкоров типа «Кинг Георг V», два последних линкора типа «Айова» — «Иллинойс» и «Кентукки» — американцы не стали достраивать). И те, и другие заложили эти корабли ДО НАЧАЛА ВОЙНЫ — так кто же на самом деле планировал развязать Вторую мировую?

А уж по авианосцам, заложенным и введенным в строй уже во время войны, разница между сражающимися блоками — вообще бешенная. Японцы ввели в строй за время войны едва десяток авианосцев — всяких разных. Немцы не достроили даже один «Граф Цеппелин». А вот их враги эти самые авианосцы строили чуть ли не на конвейере, и если англичане ввели в строй пять тяжелых ударных и несколько эскортных авианосцев, то американцы, вдобавок к заложенным до войны и в самом ее начале «эссексам», показали, что это значит — кораблестроение по-американски: 9 легких авианосцев типа «Индепенденс» («Индепенденс», «Принстон», «Белли Вуд», «Каупенс», «Монтеррей», «Кэбот», «Ленгли», «Батаан», «Сан Хасинто»), несущих по 45 самолетов, а в варианте авиатранспорта — вдвое больше, 50 эскортных авианосцев типа «Касабланка» (27 самолетов, по девять истребителей, торпедоносцев и бомбардировщиков), 19 авианосцев типа «Комменсмент Бей» (33 самолета), 21 авианосец типа «Боуг», 24 эскортных авианосца типа «Арчер» специально для Англии, 4 «сэнгамона» и 6 «лонг-айлендов».

Всего — СТО СОРОК СЕМЬ АВИАНОСЦЕВ.

А то, что у Соединенных Штатов перед Второй мировой войной в строю всего 400 танков — так это ерунда на постном масле. Штаты планировали вступить в битву на стороне «защитников свободы и демократии» году эдак к сорок третьему, когда их заводы будут лепить танки, как кастрюли, многотысячными сериями. Что, кстати, и произошло на самом деле.

Без сомнения, Гитлер знал о военных приготовлениях США, как знал он и о промышленной мощи «великого защитника мира и прогресса». И вступать с ним в противоборство считал возможным, лишь обеспечив Рейх достаточной экономической базой. А поскольку «право первого хода» в этом предстоящем противоборстве принадлежало, по его предположениям, Северо-Американской Империи (Гитлер не предполагал такой небывалой лихости от японских адмиралов, уже планировавших запредельно рискованную и, к сожалению, блестяще бесполезную атаку Перл-Харбора), ему надлежало спешить. Очень спешить.

Глава пятая

Итак, решение принято.

Отныне Советский Союз должен стать ресурсной базой для создания военного равновесия и ключом к миру в Европе. А для этого не хватает одного пустяка — Советский Союз еще нужно ПОБЕДИТЬ…

Надо сказать, что о неизбежном вовлечении своей страны в мировую войну руководство СССР, безусловно, знало (тот же план «Барбаросса», по свидетельству генерала Голикова, лежал на столе у Сталина уже в апреле 1941 года — разумеется, в виде отрывков). То есть о том, что Германия готова пойти ва-банк, и Сталин, и его ближайшее окружение было в курсе. Поэтому подготовка к предстоящей войне началась в Советском Союзе всерьез, и не только в области вооружений и техники.

Сталин полагал, что гарантией успешного исхода будущих сражений будет не только и не столько изобилие оружия и многочисленность людей в военной форме. С оружием-то как раз все было в порядке — оружие мы начали производить в гигантских масштабах.

Главной проблемой РККА стало вопиющее несоответствие двадцать лет подряд пропагандируемой военной доктрины реалиям разразившейся на континенте войны.

Военная доктрина государства является производной ее социально-политического строя, государственной идеологии и национального менталитета. Двадцать лет подряд военная доктрина Советского Союза исходила из примата необходимости раздувания пожара мировой революции во всех странах на всех континентах любой ценой, вплоть до гибели в ходе этой революции России как государства. Такого понятия, как «национальные интересы СССР», в военной доктрине «первого в мире пролетарского государства» не было в принципе — были лишь «интересы мирового пролетарского дела».

Военная доктрина РККА вплоть до 1939 года исходила из того, что война будущего будет сугубо классовой — на нас нападут империалисты (либо мы, если будем достаточно сильны, нападем на империалистов), а рабочий класс этих вражеских государств нам неизбежно будет братом и другом. Рабочие и крестьяне буржуазных государств, насильно мобилизованные и одетые в военную форму, лишь увидев на горизонте алый стяг армий первого в мире пролетарского государства, тут же побросают винтовки, а еще лучше — немедленно учинят у себя социалистические революции. Дело же Красной Армии — этим революциям в меру своих сил помочь. И победа — в кармане! Соответствующее художественное оформление этой доктрины деятельно разрабатывалась советскими художниками, композиторами и писателями. Например, в книжонке Ник. Шпанова «Первый удар», вышедшей из печати как раз накануне войны, немецкие рабочие под советскими бомбами истово поют «Интернационал», ожидая долгожданного освобождения с Востока. И подобный бред являлся становым хребтом советской идеологии!

Первый крах эта доктрина, только родившись, уже потерпела в Польше в 1920 году. Польские рабочие и крестьяне в военной форме ну никак не хотели бросать винтовки и братски приветствовать РККА — вместо этого они устроили ордам Тухачевского «чудо на Висле».

Кстати — в отличие от большинства «кремлевских мечтателей» Сталин вполне трезво представлял значение национального фактора и не строил никаких иллюзий насчет «классовой солидарности польских трудящихся». Оценивая в конце мая перспективы польской кампании, Сталин писал в «Правде»:

«…Тыл польских войск является однородным и национально спаянным. Отсюда его единство и стойкость. Его преобладающее настроение — «чувство отчизны», передается по многочисленным нитям польскому фронту, создавая в частях национальную спайку и твердость. Отсюда стойкость польских войск. Конечно, тыл Польши не однороден … в классовом отношении, но классовые конфликты еще не достигли такой силы, чтобы прорвать чувство национального единства» (Сталин И.В. Сочинения. Т.4. С. 323–324).

Как в воду глядел — именно благодаря «польскому патриотизму» «пролетарская военная доктрина» и потерпела свое первое фиаско.

Ладно, тот провал списали на слабость Советской власти. Мол, поляки еще не понимали тех льгот и преференций, что несет «простому народу» народная власть, еще были в угаре установления своего Польского государства. И вообще, это были «белополяки», а до настоящих, пролетарских поляков Красная Армия так и не добралась — посему и военная катастрофа. А вот если бы дошли до пролетарского города Лодзь — то красноармейцы немедленно были бы встречены кисельными реками с молочными берегами. Так успокаивали себя проигравшие с треском эту войну Тухачевский со товарищи, наркомвоенмор Троцкий и все интернационал-большевистское руководство СССР. И, успокоив себя, продолжили совершенствовать планы классовой войны будущего.

На протяжении двух десятков лет советская военная доктрина упорно вбивала в мозги своих офицеров и солдат: будущая война будет войной классов, будущая война будет войной пролетариата, вооруженного марксизмом, с буржуазно-империалистическими хищниками, с их прогнившими «демократическими» ценностями. Наше дело — донести знамя освобождения до народных масс, дальше народные массы сами свергнут своих кровопийц.

Второй (и уже гораздо более серьезный) провал доктрина установления всемирной пролетарской республики потерпела в Испании в конце тридцатых годов. Причем с изрядным грохотом. Националистическая идеология мятежников, опирающаяся на традиционные базовые этно-социальные и этно-конфессиональные ценности, оказалась жизнеспособнее идеологии пролетарского дела и мировой революции и смогла принести им победу — впервые заставив советское руководство всерьез задуматься об опасной неустойчивости идеологического базиса «первого в мире пролетарского государства».

И хотя желающих оправдать наше поражение в Испанской войне и тут нашлось с лихвой — далеко, испанские коммунисты недостаточно боевиты, массы темны и безнадежно погрязли в католицизме и еще много всего разного — но у Сталина уже зародилось естественное недоверие к военачальникам, продолжающим тупо держаться за уже безнадежно дискредитировавшую себя доктрину.

Но ведь на идее грядущего торжества мировой революции строилась вся советская идеологическая работа! И ладно бы только идеология — на ней базировалась наша военная доктрина! А раз базовая идея этой доктрины очевидно обанкротилась — стало быть, фальшивы и безнадежно оторваны от жизни и концепции, заложенные в соответствующие военные планы.

Иными словами — предстоящая война будет не такой, какой ее запланировали интернационал-большевистские теоретики из черты оседлости, волею злого рока вдруг в одночасье ставшие вождями России. Война будет другой — она будет не войной классов, а войной наций, которые станут сражаться за алтари и очаги, а не за мифические классовые интересы. К такой войне Красная Армия в 1939 году оказалась катастрофически не готова…

Мы готовились воевать «малой кровью и на чужой земле» — почему? Потому что Красная Армия (по мысли Л.Д.Троцкого и его единомышленников, долгое время заправлявших советскими Вооруженными Силами) должна была нести освобождение угнетенным классовым братьям в Европе и Азии, истребляя при этом классовых врагов, в кои чохом были зачислены буржуазная интеллигенция — врачи и учителя, а также священники, юристы, художники и писатели. Короче, все, кто не долбил кайлом уголь в шахтах или гранит в карьерах, при том, что сами интернационал-большевики (ленинское окружение, первые руководители Советской России) никогда в жизни не то что лопатой — ножницами не работали! Весь этот хоровод смертей Троцкий, Бухарин, Каменев, Зиновьев и прочие вожди помельче планировали учинить ради счастья наших зарубежных классовых братьев.

Классовые же братья получать освобождение из наших рук, очевидно, не торопились. Ни в Испании, ни, позже, в Финляндии. Вместо легкой прогулки под гул восторженной толпы Красная Армия в Суоми столкнулась с отчаянно-яростным сопротивлением простых финских ребят, одетых в военную форму.

Следовательно — сама идея «нести революцию на штыках Красной Армии» оказалась порочна и бесперспективна и ее следовало незамедлительно задвинуть в самый дальний ящик самого дальнего шкафа, а на рабочие столы Генерального штаба положить какую-нибудь другую доктрину. Которая будет отражать изменившиеся коренным образом политические реалии, возникшие в это время в Европе.

Ведь в сорок первом году врагом Советского Союза становились не безликие империалисты и даже не буржуазные Франция и Англия, чьи корабли и самолеты привычно изучались зенитчиками и комендорами береговых батарей все эти двадцать лет в качестве возможных целей. В сорок первом году в качестве врага РККА получала германский вермахт, самую мощную армию Европы, спаянную железной дисциплиной и исповедующую национал-социалистическую идею — как выяснилось, значительно более привлекательную для народа, нежели марксистские идеи.

И поэтому вместо командного состава армии, «преданного делу мировой революции», в конце тридцатых годов Советскому Союзу вдруг резко и в огромных количествах понадобились офицеры и генералы, преданные своей Родине — каковых у него в наличии оказалось до обидного мало.

Зато в избытке было командиров, в Гражданскую бойко исполнявших обязанности палачей собственного народа, которые Сталину (и советскому народу) в предстоящей войне были не нужны, которые в предстоящей войне будут для Сталина и советского народа просто опасны, от которых Сталину и советскому народу надо было незамедлительно избавляться…

Отныне главной доктриной РККА должна стать идея защиты своей Родины от нашествия врага — для чего необходимо срочно сменить «модельный ряд» военной техники (что довольно несложно) и быстро переучить ее комсостав (что гораздо труднее).

Не надо забывать, что Красная Армия была создана Львом Троцким именно как инструмент мировой революции — в каковом качестве и продолжала существовать, хотя самого Льва Давыдовича Сталину удалось-таки выдворить за пределы СССР (а потом и пришить по-тихому альпенштоком — но это уже совсем другая история).

Поэтому верховная власть должна была незамедлительно начать очищение армейских рядов от троцкистов (термин этот заезжен донельзя, но если подходить без предвзятости, то троцкисты — это сторонники победы мировой революции, хотя бы даже ценой гибели СССР. Посему они Советскому Союзу были в конце тридцатых годов на дух не нужны). И она его начала.

Даже если допустить, что Тухачевский со товарищи, может быть, никакого военного заговора и не готовили, что они готовы были служить Советской власти до последней капли крови — в сложившихся обстоятельствах их служба этой самой власти была уже не нужна по причине чудовищной опасности со стороны троцкистского руководства армией для будущего страны. Советский Союз принялся избавляться от палачей и карателей в военной форме — потому что Сталин начинал понимать: предстоящие сражения станут Отечественной войной, а не карательной экспедицией во имя мировой революции.

Чистка Красной Армии накануне войны — это естественный результат смены военной доктрины, а по большому счету — серьезный поворот во всей идеологической работе в государстве. Впервые, еще невнятно, но уже достаточно громко прозвучал тезис о «национальных интересах Советского Союза», каковые отнюдь не совпадали с интересами интернационал-большевизма. Чтобы не стать проигравшей стороной в предстоящей войне, Советский Союз должен был из «первого в мире государства рабочих и крестьян» стать национальным государством русского народа. Или умереть.

Но кроме безжалостной чистки командного состава РККА от сторонников «мировой революции любой ценой» следовало также побеспокоиться о приведении в соответствие с новой военной доктриной и номенклатуры военной техники, в это время широко пошедшей из заводских цехов.

Вся советская промышленность принялась лихорадочно производить технику и вооружение уже для другой войны — гигантское количество амуниции было страховкой, позволявшей, как думали в Кремле, избежать военного поражения.

Переход страны на подготовку к войне начал сказываться довольно быстро — милитаризация Советского Союза пошла семимильными шагами.

Горы оружия стали расти незамедлительно — зря что ли весь советский народ из кожи вон лез, чтобы построить все эти Магнитки и ДнепроГЭСы!

Если в 1931–1938 гг. советские артиллерийские заводы производили ежегодно в среднем по 1 900 орудий всех калибров, то в 1939 году их выпуск (с учетом минометов) возрос более чем в 11 раз и составил 21 446; за этот же период количество выпущенных винтовок выросло в 9 раз и достигло полутора миллионов штук. Пулеметов (ручных и станковых) за два с половиной предвоенных года выпущено было 105 тысяч штук.

До 1939 года подавляющее большинство сходящих с конвейеров танковых заводов боевых машин были легкими танками. Неудивительно — танки в то время нам были нужны лишь для того, чтобы парадным маршем пробежать по Европе, везде встречая цветы и шампанское. С 1931 по 1941 год завод «Большевик» в Ленинграде выпустил 11 218 танков Т-26 в двадцати трех базовых модификациях. К началу войны в строю их насчитывалось более девяти тысяч. В строю советских танковых войск также продолжали числиться более тысячи БТ-5 и почти 5 400 БТ-7 (из них 715-БТ-7М с танковым дизелем В-2). С августа 1933-го по сентябрь 1940-го строился трехбашенный средний танк Т-28 (411 единиц в строю) и пятибашенный тяжелый танк Т-35 (56 этих жутковатых с виду, но уже безнадежно устаревших гигантов на 22 июня сорок первого еще оставались на вооружении РККА). Кроме того, советские танковые войска имели на вооружении более двух тысяч танкеток Т-27, 2225 пулеметных плавающих танков Т-37 и 1090 Т-38, к сороковому году утративших даже подобие какого бы то ни было боевого значения.

К концу 1939 года весь этот бронетанковый «зоопарк» уже значительно устарел, требовал ремонта, а еще лучше — замены, поскольку новая доктрина требовала от танков не молодецких рейдов по тылам дезорганизованных армий капиталистических «хищников», а тяжелой боевой работы, для которой нужна противоснарядная броня (вермахт — рекордсмен среди европейских армий по количеству противотанковой артиллерии), пушка «взрослого» калибра, двигатель, обеспечивающий танку хорошую дальность хода и безопасность при попадании снаряда в моторный отсек.

И замена устаревшим машинам была создана.

С 1940 года началось перевооружение танковых частей — до весны 1941 года войска получили 639 тяжелых танков КБ и 1225 средних танков Т-34 (967 из них были переданы в войска пограничных округов), которые должны были сменить многобашенных монстров тридцатых годов, и 220 плавающих Т-40, которыми постепенно заменялись в разведбатах стрелковых дивизий Т-37 и Т-38 (у нового танка вместо одного 7,62-мм пулемета в башне стояла «спарка» из двух пулеметов — 12,7-мм ДШК и 7,62-мм ДТ, что утраивало его огневую мощь).

Кроме того, Красная Армия была в 1937–1939 годах переведена с территориального принципа комплектования на кадровый, части стали комплектоваться на основании Закона о всеобщей воинской обязанности, и, наконец, были упразднены все национальные воинские части и национальные военные училища.

Благодаря введению 1 сентября 1939 года всеобщей воинской обязанности (со сроком срочной службы в три года) РККА к июню 1941 года насчитывала 303 стрелковых, танковых, моторизованных и кавалерийских дивизии (правда, четверть из них все еще находились в стадии формирования).

Вроде много. Но осмелюсь напомнить, что в апреле 1941 года нумерация вновь сформированных немецких дивизий перемахнула за 700 (702-ая, 704-ая, 707-ая, 708-ая, 709-ая, 710-ая, 711-ая, 712-ая, 713-ая, 714-ая, 715-ая. 716-ая, 717-ая, 718-ая, 719-ая пехотные дивизии). Желающие могут полистать историю вермахта.

Серьезнейшей проблемой для быстрорастущей Красной Армии была катастрофическая нехватка комсостава. И то правда — откуда ему взяться? Царских офицеров озверевшая солдатня всю Гражданскую войну безжалостно расстреливала, своих, самодельных, было мало (да и качество их подготовки хромало изрядно).

Призвать на действительную службу солдат — дело нехитрое. Объявил закон, забрил лбы соответствующему контингенту — и готово дело, солдат в казармах с избытком, как сельдей в бочке.

А где на них напастись офицеров?

Ведь РККА — это не рейхсвер фон Секта, где каждый рядовой готовился быть унтером, каждый унтер был готовым ротным командиром, а каждый ротный без всяких проблем принимал полк. В РККА дела обстояли гораздо хуже — там командира учебного батальона майора М.П. Петрова ставили командовать 17-м механизированным корпусом, а преподавателя военной академии генерала Голубева назначали командующим 10-й армией, и никого это не удивляло. Командующий авиацией Западного особого военного округа генерал Копец за три с половиной года сделал блестящую карьеру — от старшего лейтенанта до генерал-майора. Хорошо хоть, провалив порученное дело, нашел в себе мужество застрелиться и не участвовал в качестве подсудимого в позорном судилище над командованием Западного фронта.

Поэтому воспетая Резуном предвоенная мощь Красной Армии была весьма и весьма сомнительной — хоть «железа» в ее рядах с каждым днем прибывало все больше, а в казармах койки для солдат приходилось ставить в три яруса, реальной боевой силой она не являлась, потому что, как говорил один британский адмирал, «тысяча кораблей и миллион моряков — это еще не флот».

Сталин перед войной почти успел очистить армию от троцкистов в военной форме, больных идеей мировой революции и ради торжества пролетарского интернационализма готовых поджечь весь мир с четырех концов.

Но Сталин перед войной не успел создать офицерский корпус, смыслом деятельности которого была бы защита национальных интересов своей Родины, иными словами — имперский офицерский корпус. Этот последний создавался уже во время войны — тяжело, долго и кроваво.

И, кроме того, хотя вооружения у Красной Армии становилось все больше и больше — в его качественном составе зияли серьезные прорехи.

К весне 1941 года в РККА насчитывалось 67 тысяч орудий и минометов (не считая 24 тысяч 50-мм минометов, бывших огневым средством пехотных рот и к артиллерии отношения не имевшим). Серьезные проблемы, однако, были с зенитной артиллерией — вместо 4 900 положенных по штату 37-мм зенитных автоматических пушек в войсках их насчитывалось всего 1 382 штуки. Тогда этому никто особого значения не придавал. А зря…

В 1940 году промышленность выпустила 15 тысяч противотанковых ружей, но, к сожалению, войска гак и не начали ими оснащаться — в июне сорок первого эти ружья, как правило, лежали на дивизионных складах боепитания в заводской смазке. Как в Войске Польском…

К лету 1941 г. в войска поступили 100 тысяч пистолетов-пулеметов ППШ — хотя к этому времени вермахт уже имел на вооружении более полумиллиона единиц подобного оружия.

Все же, несмотря на какие-то несущественные, на первый взгляд, промахи, делалось все, что необходимо. Но это только на первый взгляд…

На самом деле не имело особого значения, сколько пушек, танков, и самолетов смогут выпустить советские заводы до роковой даты. Гораздо важнее для Сталина было знать ответ на один единственный вопрос — готовы ли будут его солдаты и офицеры сражаться и умирать в будущей войне? Успел ли он «Армию Мировой Революции» сделать Армией Советского Союза?

Ответ прозвучал 22 июня. И он был, увы, отрицательным…

А советские байки о вопиющем превосходстве немцев в технике, из-за которого мы добежали до предместий Москвы — пусть останутся на совести советских историков, потому что этого превосходства попросту НЕ БЫЛО вообще!

Равно и байки Резуна о том, как мы готовились внезапно нанести удар в спину Германии — пусть останутся байками для ностальгирующих дураков. Ну почему никто из яростных поклонников резуновской «доктрины» не задумывается над элементарной подтасовкой Резуна, над его основополагающей подтасовкой — о «втором» фронте, который якобы готовился открыть против Гитлера Сталин?!

Какой, к дьяволу, мог быть внезапный сокрушительный удар Советского Союза в спину Германии? Какой, скажите мне на милость, летом сорок первого года мог быть немецкий фронт на западе? Немецкие танки в июне сорокового остановились у береговой черты Атлантического океана — на европейском континенте у Германии НЕ ОСТАЛОСЬ ВРАГОВ! Хотя бы кто-нибудь задумался над этим?

На восточных границах Рейха с декабря сорокового года начали концентрироваться многочисленные германские части. Они, по Резуну, должны были уйти в Британию и в Африку, а на европейском континенте должны были остаться лишь «полк личной охраны Гитлера, военные училища и охрана концлагерей» — на самом деле против Красной Армии сконцентрировалось сто девяносто дивизий врага — отмобилизованных, подготовленных, оснащенных, БОЕГОТОВЫХ дивизий! К июню сорок первого в германском приграничье ступить было негде — под каждым кустом стоял или танк, или пушка, или дрых взвод пехоты. О каком внезапном, неожиданном нападении в спину Германии твердит Резун? Что за дикий бред? В Восточной Пруссии, в Генерал-губернаторстве скопилось чуть ли не девять десятых всех немецких войск — это им (по Резуну — находящимся в Британии и в Африке) в спину готовился ударить Сталин?

Какие планы Красной Армии на вторжение в Германию? В Первую мировую войну русская армия начала наступление в Восточной Пруссии против ландверных (ополченских) дивизий — и с треском проиграла. А теперь против Красной Армии стоит ВЕСЬ ВЕРМАХТ — и мы собираемся на него напасть? Возможно ли для мало-мальски ответственного советского командира даже подумать об этом?

Хотя бы потому, что во всех учебниках стратегии нормальное соотношение сил при наступлении — три к одному. Оно было?

Если мы посчитаем все советские танки (в том числе пять с половиной тысяч фактически бесполезных плавающих пулеметных танков и танкеток), то такого соотношения, наверное, добьемся. Может быть, на бумаге оно будет даже один к четырем. Да что там, Резун считает один к пяти! Ну и что?

По некоторым видам вооружений РККА незначительно превосходила вермахт, в то же время уступая ему в численности солдат, количестве стволов зенитной и противотанковой артиллерии. А если учесть, что немецкая армия имела богатый (и бесценный!) боевой опыт, которого Красная Армия была лишена — то шансы на успех при наступлении на Восточную Пруссию и Польшу для Советов равняются нулю, если вообще не отрицательным величинам…

Возьмем, к примеру, соотношение сил на Белорусском стратегическом направлении. Разгром Красной Армии летом сорок первого в Белоруссии был чудовищным, и мы вправе предположить, что уж здесь-то либо немцы превосходили нас многократно в людях и технике (по версии советских историков), либо все наши войска ехали в эшелонах по железной дороге вдоль границы, где на них и напал с воздуха коварный враг и частью истребил, частью рассеял (по версии Резуна).

А на самом деле?

Группа армий «Центр» по состоянию на 21 июня 1941 года — это две полевые армии (4-я и 9-я) и две танковые группы (2-я и 3-я), включавших в себя 35 пехотных, 9 танковых и 6 моторизованных дивизий, которые с воздуха прикрывали самолеты 2-го воздушного флота. В абсолютном исчислении это 820 тысяч солдат и офицеров, 1800 танков, 14 300 орудий и минометов, 1680 боевых самолетов.

Ей противостояли войска Западного особого военного округа, насчитывавшие в составе своих четырех армий 24 стрелковые, 12 танковых, 6 моторизованных, 2 кавалерийские дивизии, 3 артиллерийско-противотанковые бригады, 8 укрепленных районов, 3 воздушно-десантные бригады, 2 бригады ПВО. Всего 672 тысячи человек, 2200 танков, 10087 орудий и минометов, 1789 боевых самолетов.

Ну и где здесь «колоссальное превосходство немцев в технике»? Или где «подавляющее господство русских»?

Танков и самолетов у нас БОЛЬШЕ!

Но не настолько, чтобы планировать какие-то «внезапные» удары по Германии — превосходство над врагом в 400 машин с лихвой компенсировалось крайне низкой выучкой русских экипажей и отвратительным качеством самих танков.

Кстати, в это время у немцев в строю уже изрядно противотанковых самоходок и штурмовых орудий, каковых мы не будем иметь еще почти полтора года — но они относятся к артиллерии и их немецкие авторитеты в число танков не вносят. Но самоходок этих у группы армий «Центр» едва ли полторы-две сотни штук, так что они на общую картину соотношения сил сторон особо не влияют.

У нас самолетов новых типов «всего 303 единицы — 253 истребителя МиГ-3 и Як-1, 42 бомбардировщика Пе-2 и 8 штурмовиков Ил-2». А остальные что, «ньюпоры» и «фарманы» времен Гражданской войны?

Остальные — вполне пригодные СБ-2, И-16, И-153, Р-5. Англичане на «гладиаторах», которые были хуже, чем И-153, сражались с немцами над Дюнкерком до отхода последнего вельбота с войсками. «Лучший польский истребитель» Р-24 был значительно тихоходнее, чем И-16, при идентичном вооружении, — и тем не менее, поляки умудрялись сбивать на нем немецкие истребители! Скорость бомбардировщика Р-37 «Лось» была равна скорости нашего СБ-2 — и тем не менее, мы считаем «Лось» вполне современной и удачной машиной, а СБ-2 однозначно записываем в «безнадежно устаревшие».

В танковом парке округа имелось «только» 383 Т-34 и КВ. Этого, конечно, катастрофически мало. Этого недостаточно, чтобы отстоять Минск, сдержать немцев на Березине, не дать им форсировать Днепр.

Но этого количества было бы вполне достаточно, чтобы нанести танковой группе Гудериана такие потери, после которых из оставшихся танков едва ли можно было бы сформировать батальон!

Советские историки пишут, что большинство наших танков были легкими и устаревшими. Это правда.

Но и у немцев в строю тоже большинство танков — легкие: Pz I, Pz II, Pz 35 (t), Pz 38 (t). И ничего, вермахт на них вполне успешно дошел до Москвы!

Но все советские историки в подсчет сил, задействованных в битве в Белоруссии (равно как и на прочих театрах) по состоянию на 22 июня, не включают войска Второго стратегического эшелона, о котором так ярко и убедительно в свое время написал герр Резун. Эти войска вступили в сражение в первых числах июля, действовали на территории Белоруссии, и мы с чистой совестью можем включить их в число войск, противостоящих группе армий «Центр».

А это — 21-я армия генерала Ефремова (63-й, 66-й, 67-й стрелковые корпуса), 19-я армия генерала Конева, 22-я армия генерала Ершакова (51-й и 62-й стрелковые корпуса), 20-я армия генерала Курочкина (в ее составе — 2 механизированных корпуса, 5-й и 7-й, более тысячи танков). В состав 13-й армии в начале июля вошел 61-й стрелковый корпус.

Была еще и 16-я армия (генерал-лейтенанта М.Ф. Лукина), но она сосредотачивалась в районе Смоленска (территориально — вне границ Белоруссии), посему мы ее пока считать не будем.

Вот и получается, что войска Западного особого военного округа на 22 июня 1941 года имели в строю 2200 танков, а потерять умудрились к 10 августа 4700 (больше, чем было у вермахта ВООБЩЕ!). Пушек в Белоруссии мы потеряли 9427, самолетов — 1797, потери в людях только за первые 18 дней — более четырехсот тысяч убитыми, ранеными, попавшими в плен и пропавшими без вести.

По существу — группа армий «Центр», состоявшая из четырех армий (двух полевых и двух танковых), напала на группировку Красной Армии из ДЕВЯТИ АРМИЙ (первый эшелон — 3-я, 4-я, 10-я, резерв округа — 13-я, второй эшелон — 19-я, 20-я, 21-я, 22-я; резерв — 16-я) и за два месяца боев (начав 22 июня и выбив Красную Армию из последних белорусских деревень 19 августа) ПОЛНОСТЬЮ ЕЕ РАЗГРОМИЛА.

Правда, достоверности ради надо отметить, что 3 июля произошла реорганизация этой немецкой группы армий — 2-я и 3-я танковые группы были объединены в 4-ю танковую армию, которую возглавил фельдмаршал фон Клюге, 4-я полевая армия была расформирована, ее пехотные части были переданы прибывшей из резерва 2-й полевой армии генерал-полковника фон Вейхса. Из резерва главного командования сухопутных войск (ОКХ) в состав группы армий «Центр» было переброшено 10 пехотных дивизий, из группы армий «Север» — 2 пехотные дивизии и одна кавалерийская дивизия — из Германии.

Ни одной танковой дивизии группа армий «Центр» не получила, потому что в запасе их просто не было…

Даже учитывая эти подкрепления, ни о каком превосходстве вермахта в технике (как об этом трубила советская пропаганда) все равно НЕ МОЖЕТ ИДТИ РЕЧИ! Безусловно, немцы, используя то, что инициатива боевых действий была в их руках, могли создавать оперативные плотности (в решающем месте и в решающее время), многократно превосходящие советские войска — но лишь до того момента, пока руководство русских находилось в замешательстве. Пример контрудара 63-го корпуса комкора Петровского на Рогачев и Жлобин показывает, что даже в июле сорок первого Красная Армия могла успешно контратаковать врага, навязывая ему свою волю. Увы, этот маневр — почти единственный в это время. На всех остальных направлениях мы, главным образом, теряли технику и людей без видимого ущерба для наступающего противника…

Советские войска потеряли за два месяца боев в Белоруссии более тысячи семисот самолетов — БОЛЬШЕ, чем их было во 2-м воздушном флоте люфтваффе!

А всего к середине июля 1941 года немцы, потеряв убитыми всего лишь сто тысяч человек, уничтожили 100 дивизий РККА (из ста семидесяти имевшихся в наличии в западных округах), убили и взяли в плен 850 тысяч красноармейцев и командиров, захватили и уничтожили шесть тысяч танков, три с половиной тысячи самолетов, более десяти тысяч орудий.

ЭТО — ЗА ПЕРВЫЕ ДВАДЦАТЬ ДНЕЙ ВОЙНЫ…

На вопрос «почему это произошло?» существует миллион ответов. У каждого более-менее толкового историка есть целый список аргументированных и глубокомысленных доводов. Правда, они отличаются в зависимости от того, приверженцем какой школы является данный конкретный историк — но в целом все ответы более-менее схожи и делятся на две группы.

У адептов герра Резуна: летняя катастрофа сорок первого произошла потому, что Гитлер поймал Сталина в тот момент, когда тот готовился нанести предательский удар в спину. Начатая Германией война застала советские войска на железнодорожных платформах (в некоторых изданиях «Ледокола» даже снимки соответствующие прилагаются — дескать, нот они, сталинские агрессоры, стоят на платформах, попались, голубчики), и поэтому сражаться у них не получилось. Пришлось сдаваться в плен, причем сотнями тысяч…

У сторонников «советской» школы — все те же доводы, что мы слышали еще на школьной скамье. Внезапное нападение, неготовность, репрессии, устарелое оружие, то да се. В этом случае вопрос о пленных интерпретируется несколько своеобразно — в плен попадали исключительно раненые, контуженные, обожженные, а остальные окруженцы валом валили в партизаны и тоже сотнями тысяч.

И никто еще не решился ответить на один простой вопрос.

ПОЧЕМУ ЛЕТОМ СОРОК ПЕРВОГО ГОДА КРАСНАЯ АРМИЯ НЕ СТАЛА ЗАЩИЩАТЬ СВОЮ СТРАНУ?

Меня не поймут — вначале.

Мне приведут в пример Брестскую крепость и Лиепаю, еще десяток-другой ярких эпизодов самоотверженной борьбы отдельных частей и подразделений с вторгшимся врагом. Мне сообщат, что вермахт упредил РККА в развертывании, что он был сильнее каждой отдельной группы наших войск — приграничных дивизий, резервов округов, войск Второго Стратегического эшелона. Заклеймят каким-нибудь «антипатриотом» и «наймитом нацизма», не без этого. Могут и рожу набить, у нас историки — народ горячий, с ними спорить — себе дороже.

В общем найдут другие доводы. Но на мой вопрос не ответят.

Большинство читателей вообще с недоумением пожмут плечами — как это «не стала защищать»? Во всех книжках написано — бились насмерть, цитаты из Гальдера и Гудериана в доказательство приводятся. Наших маршалов и генералов многочисленные советские «историки» целыми страницами цитируют — как те крепко стояли летом сорок первого, и только ну просто неимоверное превосходство врага вынудило их оставить свои рубежи.

Каким это превосходство было на самом деле — мы уже убедились.

То, что Гитлер НЕ ГОТОВИЛСЯ к нападению на СССР — очевидный факт. Директива «Барбаросса», как сегодня признают уже многие историки — чистейшей воды импровизация, абсолютно вынужденный ход, попытка добавить в противостояние Германия — Великобритания еще один фактор, дестабилизирующий в целом проигрываемую немцами позицию, потенциально способный изменить ход войны. В пользу Германии — полагали в Берлине. В пользу Великобритании — считали в Лондоне.

Германия начала войну с СССР, имея вчетверо меньше танков и вдвое меньше самолетов. Если бы на каждых троих убитых или (главным образом) сдавшихся в плен красноармейцев приходился один убитый (или попавший в плен) солдат вермахта, то уже к августу война в России остановилась бы — по техническим причинам. НЕКОМУ было бы воевать!

Если бы на каждые три советских танка, подбитых в бою (или, что было гораздо чаще, просто брошенных экипажами), приходился хотя бы один подбитый или захваченный русскими немецкий танк — все четыре танковые группы вермахта пришлось бы переформировать в пехотные дивизии. У них просто не осталось бы НИ ОДНОГО танка.

Если бы на каждые три сгоревших на земле, сбитых в воздухе или попросту брошенных на приграничных аэродромах советских самолета приходился бы хотя бы один сбитый самолет люфтваффе — Герингу пришлось бы вплотную заняться делами Пруссии, премьер-министром которой он числился — потому что руководимые им люфтваффе превратились бы в мираж.

Этого не случилось.

К концу августа сорок первого года КАДРОВАЯ Красная Армия ПЕРЕСТАЛА СУЩЕСТВОВАТЬ. Уже в вяземском котле значительную часть войск составляли так называемые «дивизии народного ополчения», русский фольксштурм из московских обывателей, Регулярных дивизий в европейской части страны УЖЕ НЕ ОСТАЛОСЬ…

Гитлер перед нападением Германии на СССР не мог рассчитывать на ВОЕННОЕ превосходство вермахта над РККА, на превосходство Германии над СССР в численности населения, на превосходство своей страны над вероятным противником в ресурсах. Третий Рейх и все остальные страны «новой Европы», конечно, превосходили Советский Союз в техническом, научном и технологическом потенциале. Но когда на каждую тонну нефти, добытую в Плоешти и поставленную в Рейх, приходится четыре тонны нефти Баку, а на каждого немецкого бойца на линии огня РККА способна выставить троих своих — это превосходство становится более чем эфемерным.

Гитлер на МАТЕРИАЛЬНОЕ превосходство и не рассчитывал.

Руководство Рейха делало ставку на то, что народы Советского Союза не станут защищать власть, построенную троцкими и прочими зиновьевыми и каменевыми, незадолго перед этим ради осуществления Бог знает каких идей пытавшуюся не считаясь с жертвами беспощадно, через колено переломить Великий народ и Великую страну, на то, что построенное на таком фундаменте государство не устоит под напором военного урагана.

Германские руководители все еще ошибочно полагали, что СССР — это государство «мировой пролетарской революции» и марксистского пренебрежения «национальным» в угоду «классовому». Гитлер и его ближайшее окружение все еще считали, что советский народ не станет с оружием в руках, не жалея своей жизни, защищать режим, в жертву химерам троцкистских идей принесший огромное число граждан СОБСТВЕННОЙ страны, а также на то, что Сталин и его единомышленники не успеют в достаточной степени искоренить интернационал-большевизм, отравивший Советскую страну, на то, что новая идеология русского национального возрождения, победившая интернационализм прежних большевиков в России всего несколько месяцев назад, не успеет в должной степени «встать на ноги» и охватить массы.

Ну и, кроме того, на безусловное превосходство вермахта над РРКА в подготовке войск, на отличную выучку и тактическое мастерство немецкого солдата, на профессионализм и военное искусство немецкого офицера.

На то, наконец, что победное шествие германского оружия по Европе (причем шествия, осуществленного практически без применения этого оружия, так что возникало впечатление полной бесполезности и бессмысленности всякого сопротивления: ведь вся(!) холеная и лощеная Европа сдалась немецкой армии без боя) загипнотизирует, парализует почти не имевшую на тот момент опыта боевых действий РККА, приведет ее в состояние паники и отчаяния (что и произошло в первые месяцы войны). В общем на то, что вермахт победит за счет нематериальных факторов, которые на поле боя очень часто важнее превосходства в «железе».

Да поначалу все именно так и произошло. Красная Армия НЕ СТАЛА сражаться с вермахтом.

По одной простой причине, которую не озвучивал ни советский агитпроп, ни мистер Резун со товарищи. Коммунистические историки — потому что не имели права обвинить КПСС (тогда еще — ВКП(б)) в некомпетентности в вопросах строительства Вооруженных Сил, в очевидном неумении просчитывать ситуацию, в зашоренности и политической близорукости, которая вылилась в вопиющую неготовность армии и государства к той войне, что началась 22 июня 1941 года. Сторонники же Резуна старательно замалчивают истинные причины поражения РККА летом сорок первого совсем по иному поводу — потому что их версия истории требовала видеть по русскую сторону Буга несокрушимые легионы железных бойцов, изготовившихся к нападению на беззащитную Германию (и Румынию), а отнюдь не то, что там было на самом деле.

Красная Армия потерпела катастрофическое поражение — потому что в 1941 году ни в коем случае НЕ БЫЛА армией в обычном понимании этого слова. За два года до рокового июня сорок первого ее численность едва превышала полтора миллиона человек, а в марте 1941 года в ее рядах насчитывалось уже два миллиона семьсот тысяч «штыков»; к июню же ее численность составила пять с лишним миллионов — то есть, если беспристрастно взглянуть на процесс гипертрофированного увеличения численности советских Вооруженных Сил, то можно сделать один простой вывод, а именно — Красная Армия в июне 1941 года — НЕ АРМИЯ; это всего лишь гигантское скопление людей в военной форме, плохо или совсем не обученных военному делу, не имеющих понятия о том, что им предстоит делать на поле боя.

РККА июня 1941 года — один большой учебный полк новобранцев. И не более того — ибо для того, чтобы сделать из новобранца солдата, требуется как минимум шесть месяцев. А поскольку такого понятия как «запасные» в Советском Союзе из-за территориального принципа комплектования Вооруженных Сил не было по определению, то одетые наспех в военную форму вчерашние школьники, рабочие и колхозники военной силой не являлись и являться не могли. Хуже того — для такого колоссального количества новобранцев у Советского Союза не было ни подготовленного унтер-офицерского корпуса (а сержанты в большинстве стран мира — становой хребет армии), ни тем более комсостава. У Гитлера был неисчерпаемый запас офицеров кайзеровского рейхсвера («двести тысяч безработных лейтенантов и капитанов»), плюс генерал фон Сект сознательно из армии Веймарской республики делал одно большое юнкерское училище. И как бы ни рос вермахт — для него всегда в достатке были командиры с боевым опытом и необходимыми знаниями.

А Красная Армия? «Офицеров резерва» с боевым опытом у нее было — процентов десять от потребности, «спасибо» троцкистскому террору против «золотопогонников». Подготовкой командиров запаса интернационал-троцкистское руководство страны хоть и занималось — но опять же в видах освободительного похода на Европу, на помощь восставшим пролетариям. Будущих красных командиров натаскивали в знании «Краткого курса истории ВКП(б)» и умении конспектировать «Государство и революцию». Толку от таких офицеров не могло быть в предстоящей войне в принципе. Имеющиеся же в наличии офицеры и генералы боялись чекистских маузеров больше, чем германских танков, и предпочитали не предпринимать ничего, что могло бы остановить врага — чем предпринять какой-то оперативный или тактический ход, который мог бы быть признан вредительством со всеми вытекающими последствиями.

Паралич воли руководства Красной Армии в первые месяцы войны — в первую очередь «заслуга» взлелеянного Троцким интернационал-большевистского руководства армии, его извращенной и безумной кадровой политики. Сталин перед войной успел сместить с высших постов в РККА и расстрелять Тухачевского, Блюхера, Якира, Уборевича, Штерна, Примакова и прочих ярых апологетов «мировой революции» (и прочей разной троцкистской ядовитой мерзости) — но в рядах Вооруженных Сил было еще довольно высокопоставленных военных, выдвинутых этими палачами русского народа.

«Выдвиженцы» — в военном смысле безграмотные, зато горластые и «политически грамотные» безродные подонки без чести и совести — правили бал в РККА накануне войны. Самых ярких из этих деятелей Сталин все же успел (вместе с их главарями) загнать в лубянские подвалы и там перебить, но система отбора кадров, построенная по лекалам не к ночи будь помянутого Льва Давыдовича, продолжала по инерции «выдвигать» на руководящие посты бездарей и ничтожеств, ибо главными качествами для военных по-прежнему считались: умение вовремя разоблачать среди товарищей «врагов народа», грамотно и толково излагать решения последнего партийного шабаша («съезда» или «конференции»), без ошибок конспектировать труды основоположников марксизма-троцкизма.

Сможет ли комбриг имярек командовать дивизией или капитан икс батальоном в реальном бою — не имело при этом ровным счетом никакого значения.

А ведь не мог новоиспеченный командир полка, занявший место оклеветанного им предшественника, быть «отцом солдатам», настоящим офицером! Написав десятки доносов, предав своих товарищей в руки палачей НКВД, этим купив себе возможность сладко жрать и смачно пить — не мог он рассчитывать, что по первому же приказу солдаты его полка пойдут умирать — потому что нельзя умирать за ничтожество, предавшее своих друзей!

Воюет не железо — воюют люди.

Не существует такого понятия, как «опасное оружие». Советский Союз мог сколь угодно много произвести танков, пушек и самолетов — в предстоящей войне это ничего не решало. Решало другое — профессионализм и выучка личного состава, боевое мастерство, основанное на реальном боевом опыте, слаженность действий различных родов войск, самоотверженность солдат и боевой опыт командиров.

В общем все то, что у вермахта БЫЛО, а у РККА НЕ БЫЛО.

Натяжки и преувеличения? Нисколько!

Для примера — вновь июнь сорок первого, Белоруссия.

Немцы силами трех танковых, двух моторизованных и десяти пехотных дивизий атакуют войска Западного особого военного округа на северном фасе «белостокского выступа»; против них — четыре стрелковые дивизии 11-й армии Северо-Западного фронта и одна (56-я стрелковая) Западного фронта. Немцы прорывают оборону советских войск, к исходу 23 июня занимают Гродно и быстро расширяют разрыв между двумя советскими фронтами (к утру 24-го его ширина уже 130 километров), куда устремляются танковые и моторизованные дивизии немецкой 3-й танковой группы и 9-й полевой армии.

Хорошо. Допустим, немцы, используя внезапность своего нападения (отдадим дань советской исторической школе), добились частного успеха. В полосе обороны нашей 3-й армии они оказались сильнее и одержали тактическую победу. Такую же победу одержали войска 9-й полевой армии и 3-й танковой группы южнее «белостокского выступа», на брестско-барановичском направлении (силами 5 танковых и 11 пехотных дивизий в первом эшелоне), разгромив 4 стрелковые дивизии нашей 4-й армии. Здесь немцы тоже начали стремительное продвижение в глубь советской территории, закончившееся, как известно, взятием (на пятый день войны) Минска.

Но ведь западнее этого прорыва находился УДАРНЫЙ КУЛАК Западного особого военного округа! В районе Белостока накануне войны сосредоточились войска нашей 10-й армии генерала Голубева, а кроме них — части 3-й и 4-й армий; всего 8 танковых, 4 моторизованные, 12 стрелковых и 2 кавалерийские дивизии.

Шестой мехкорпус генерала Хацкилевича (10-й армии) имел на вооружении более 1000 танков, из которых 352 — Т-34 и KB, а всего в «белостокском выступе» у нас было никак не менее двух тысяч бронированных машин — то есть почти все, что было перед войной в Западном особом военном округе.

Запас хода немецких танков — 150–300 километров (Pz35 (t) — 200, Pz38 (t) — 230, PzII — 290, PzIII — 155, PzIV — 200 километров). Эти танки очень чувствительны к снабжению горючим — ведь танк, в отличие от грузовика, расходует значительно больше топлива на каждый пройденный километр. Сколько топлива за день пожирает армада из тысячи восьмисот танков? Это топливо идет за ними в бесконечных колоннах автоцистерн, очень чувствительных даже к одной пулеметной очереди!

В группе армий «Центр» наступает восемьсот тысяч человек — этих людей хотя бы два раза в день надо кормить. Это значит — каждый день им нужно подвезти хотя бы восемьсот тысяч банок тушенки и восемьсот тысяч буханок хлеба. Это снова колонны автомобилей.

Наступающие солдаты не просто шагают по чужой стране. Они стреляют из своих автоматов, винтовок, пулеметов и пушек — значит, им надо постоянно подвозить патроны и снаряды. В гигантских количествах! И это тоже — колонны, колонны, колонны, которые НЕКОМУ прикрывать — все войска без остатка задействованы в наступлении. Перерезать линии снабжения! Лишить врага продовольствия и боеприпасов!

Кстати, это был единственный шанс остановить вермахт — и мы им не воспользовались!

Верховное командование Красной Армии потребовало от войск, находящихся в «белостокском выступе», перейти в контрнаступление и к исходу 24 июня окружить и разгромить вклинившегося врага в районе Сувалок. Учитывая, что «по бумагам» наши войска вполне могли это сделать, такой приказ никак не назовешь ошибочным.

Удар должен был быть нанесен силами 6-го механизированного и 6-го кавалерийского корпусов 10-й армии и 11-м механизированным корпусом 3-й армии генерала Мостовенко — под общим руководством заместителя командующего Западным фронтом генерала Болдина. Имея тысячу триста танков, из которых 383 — новейших Т-34 и KB (352 — у Хацкилевича и 31 — у Мостовенко), эти войска вполне могли бы выйти на линии снабжения наступающих немцев и через три-четыре дня после вражеского вторжения отрезать глубоко вклинившиеся в советскую территорию танковые и моторизованные дивизии вермахта от складов и бензохранилищ.

Два дня, 23 и 24 июня, в районе Гродно три корпуса Западного фронта, БОЛЕЕ ТЫСЯЧИ советских танков, вяло и неубедительно пытались прорвать наспех созданную немецкую оборону, выйти на пути снабжения немецкой ударной группировки и, образно говоря, «оборвать пуповину», связывающую немецкие танковые группы с их базами снабжения. Ничего подобного не произошло.

В боях погибли командир 6-го механизированного корпуса генерал Хацкилевич, командир 6-го кавалерийского корпуса генерал Никитин. За два дня боев ударная группировка перестала существовать. Все 382 новейших танка, не говоря уж о «легких и устаревших», были нашими войсками потеряны. Часть танков уничтожила немецкая авиация, часть — расчеты противотанковых орудий. Большинство же советских танков ударной группы было просто-напросто брошено собственными экипажами в исправном состоянии, многие боевые машины были из-за недостатка топлива подорваны еще до вступления в бой с врагом. Контрудар превратился в кровавое побоище, хаотичную свалку — причем НА ОДНОМ МЕСТЕ.

Это был провал. Тем более обидный, что трем нашим корпусам, всей этой массе наступающих советских танков и кавалерии, противостояло всего 4 пехотных дивизии немцев!

Контрудар 14-го механизированного корпуса (насчитывавшего почти 500 танков Т-26 и БТ-5) 4-й армии на южном фасе «белостокского выступа» вообще был немцами проигнорирован — его отразили части всего двух (!) пехотных дивизий!

В оправдание советским танкистам надо сказать, что немцы тщательно готовили свои пехотные дивизии к отражению массированного танкового удара. По штату в немецкой пехотной дивизии в 1941 году состояло на вооружении семьдесят пять (еще раз — СЕМЬДЕСЯТ ПЯТЬ!) 37-мм противотанковых орудий, двадцать 75-мм легких пехотных орудий (по шесть орудий в пехотных полках и два — в разведывательном батальоне дивизии), двенадцать 20-мм зенитных орудий (весьма опасных для русских легких танков), более ста противотанковых ружей. Итого — двести двадцать стволов противотанкового оружия (больше, чем танков в среднестатистической танковой дивизии РККА). Кроме того, бороться с танками могли и шесть 150-мм тяжелых пехотных орудий, и все гаубицы артиллерийского полка (тридцать шесть 105-мм и двенадцать 150-мм). Вообще, оснащение немецкой пехоты огневыми средствами было весьма серьезным — тех же минометов в пехотной дивизии по штату насчитывалось 138 (восемьдесят четыре 50-мм и пятьдесят четыре 81-мм).

Оснащение немецкой пехоты позволяло ей вести успешный оборонительный бой против ЛЮБОГО противника. Поэтому немецкое командование посчитало возможным пренебречь оставшимися в тылу его войск двумя тысячами русских танков (имея в собственном строю всего тысячу восемьсот танков) — ибо было уверено, что эти танки не причинят наступающему вермахту особого вреда.

Они и не причинили. Они попросту были брошены.

28 июня ударные группировки немцев соединились в районе деревни Крынки (в 30 км юго-западнее Волковысска), окружив 17 дивизий 3-й и 10-й армий. Одновременно немецкие части 2-й и 3-й танковых групп ворвались в Минск, окружив западнее столицы Белоруссии еще 11 дивизий Западного фронта — 6 дивизий 3-й и 10-й армий, не попавших в «белостокский котел», три дивизии 13-й армии и 2 дивизии фронтового резерва.

В двух немецких «котлах» оказалось, по сути, большинство войск Западного особого военного округа — двадцать восемь дивизий из сорока четырех имевшихся в наличии 22 июня.

Но окружение — это еще не поражение. Окружение — это просто бой, когда вокруг враги. В окружении войска могут сражаться и две, и три недели (тем более — на территории, занятой окруженными дивизиями, было еще достаточно складов и хранилищ, их только надо было грамотно использовать). В истории Второй мировой войны (да и вообще — в истории войн, начиная с Ксенофонта!) масса примеров того, как войска в окружении мужественно сражались, а иногда — и побеждали.

Но не Красная Армия. И не в июне сорок первого.

После 28 июня окруженные в «белостокском выступе» и западнее Минска советские дивизии перестают учитываться как реальная активная боевая сила — как командованием группы армий «Центр», так и командованием Западного фронта Красной Армии.

Автор не хочет бросить тень на героизм Красной Армии в первые трагические дни начала Великой Отечественной войны. Автор констатирует печальный факт — имея превосходство над врагом в танках и самолетах, войска Западного особого военного округа перестали оказывать осмысленное организованное сопротивление врагу фактически на ПЯТЫЙ ДЕНЬ ВОЙНЫ.

Может быть, автор ВРЕТ?

Может быть, окруженные войска вели организованное сопротивление, удерживали фронт, докладывали командованию о своих планах и согласовывали с ним дальнейшие действия?

НЕТ. Сопротивление окруженных войск было хаотичным, неорганизованным и слабым. В лучшем случае окруженцы пытались прорваться на восток (генерал Болдин, например, шел по немецким тылам аж до 11 августа и вышел к своим уже под Смоленском!), в худшем — бросив оружие, местные уроженцы разбегались по домам, большинство же остальных предпочло сдаться в плен. Это не юродство автора — это, к сожалению, горестный и печальный исторический факт.

Приведу для примера действия немецких войск в подобной же ситуации.

Шестая армия немцев (22 дивизии и множество вспомогательных частей и подразделений), окруженная в двадцатых числах ноября 1942 года в Сталинграде, продолжала сражаться с врагом (в условиях лютой зимы, не имея соответствующего обмундирования и испытывая постоянный голод и нехватку боеприпасов и топлива) до 3 февраля 1943 года, ДВА С ПОЛОВИНОЙ МЕСЯЦА!!! Два с половиной месяца ОКВ продолжало отдавать приказы окруженным войскам, два с половиной месяца эти окруженные войска пытались эти приказы выполнять.

Тот факт, что большая часть войск Западного особого военного округа перестала существовать как организованная военная сила через ПЯТЬ ДНЕЙ после начала войны, подтверждается тем, что уже 29 июня командование фронта ПЕРЕСТАЛО ОТДАВАТЬ ПРИКАЗЫ окруженным войскам.

КАК БУДТО ИХ НИКОГДА И НЕ БЫЛО…

И что в сухом остатке? Какой вывод мы можем сделать из краткого анализа ситуации июня сорок первого в Белоруссии? Только один.

Западный фронт рассыпался КАК КАРТОЧНЫЙ ДОМИК.Как и Северо-Западный. Как и Юго-Западный. Как Южный. С интервалом в полтора-два месяца.

ВСЯ Красная Армия, которая перед войной насчитывала два миллиона семьсот тысяч солдат и офицеров (а накануне войны ее численность уже достигла пяти миллионов), летом сорок первого года уподобилась построенному из песка замку на морском берегу — при первом же накате волны это сооружение в мгновение ока расползлось, вновь превратившись в песок…

Красная Армия лета сорок первого отнюдь не состояла сплошь из предателей и изменников, использовавших первую же подвернувшуюся возможность, чтобы перебежать к врагу. Она развалилась исключительно по той причине, что АРМИЕЙ просто-напросто НЕ БЫЛА!

К тому же существовала еще одна веская причина столь катастрофического поражения РККА летом 1941 года. Это — внутренняя политика интернационал-троцкистского режима, правившего страной до 1937–1938 годов.

Интернационал-троцкисты во время своего господства в СССР создали в стране режим постоянного террора, доносительства, поисков «врагов народа», разоблачений «вредителей», нестерпимо тяжелый морально-нравственный климат. Поощряя детей предавать родителей, подчиненных — начальников, интернационал-троцкистское руководство страны задолго до начала войны раскололо общество, лишило его внутреннего стержня, принуждая людей отказаться от традиционных национальных ценностей в угоду маловразумительным фетишам интернационал-троцкистской идеологии.

22 июня — это момент истины.

Поражение Красной Армии летом 1941 года — это НЕ ВОЕННОЕ ПОРАЖЕНИЕ. Это — политический крах интернационал-троцкизма, политический крах троцкистского курса на «мировую революцию» и создания «пролетарской армии пролетарского государства», окончательное крушение той политической системы, которая возникла в октябре 1917-го и просуществовала до февраля—марта 1937-го.

Лето 1941 года — это сугубо и исключительно ПОЛИТИЧЕСКАЯ КАТАСТРОФА интернационал-троцкизма, после которой марксистская идеология в том ее виде, в каком она существовала в СССР в двадцатые-тридцатые годы, окончательно перестала иметь право на жизнь. Троцкисты не смогли дать своему народу идею, ради которой солдаты готовы умирать, мирное население — терпеть любые тяготы и невзгоды, а целое государство при внешней агрессии способно создать единый монолит, о который разобьется любое вражеское нашествие. Вместо этого большевики насаждали культ доносительства, предательства родных и близких, мифический «пролетарский интернационализм», примат «классовой борьбы» и прочую ахинею, рухнувшие в одночасье в момент германского вторжения. После 22 июня 1941 года прежняя ВКП(б) с ее лозунгами «мировой революции», «пролетарской солидарности», «классовой борьбы» стала де-факто политическим банкротом.

Советское руководство обвинило в летней катастрофе сорок первого года военачальников, руководивших разгромленными войсками. Расстреляли командующего Западным фронтом генерала армии Павлова, его начальника штаба генерала Климовских, командующего 4-й армией генерала Коробкова, начальника связи фронта генерала Григорьева, начальника артиллерии фронта генерала Клича, комкора 14-го мехкорпуса генерала Оборина, командира 9-й авиадивизии Черных и еще несколько полководцев рангом пониже.

На самом деле, расстрелянные генералы вовсе не были предателями — они просто были неспособны воевать в реальных условиях начавшейся войны. Они готовились, как учила их большевистская власть, нести освобождение порабощенным пролетариям Европы — но они не знали, как противостоять умелому и опасному врагу. Они не были предателями — они просто были пролетарскими полководцами; в этой войне они Сталину были уже не нужны.

Русскому народу после 22 июня 1941 года нужны были русские полководцы — каковые еще только готовились появиться на командных постах РККА. И для того, чтобы расчистить место военачальникам, которые победят вермахт, и были расстреляны генерал армии Павлов со товарищи. Они не были предателями — просто их время кончилось…

На их место поставили: командовать фронтом (а затем и всем Западным направлением, включавшим в себя, кроме Западного фронта, еще и семь артиллерийских барж Пинской военной флотилии) — маршала Тимошенко, руководить штабом фронта — генерала Маландина, комиссарить при них назначили Мехлиса. Решение далеко не идеальное — новые командиры и особенно, комиссары все еще не отрешились от мертвых догм интернационал-троцкизма, все еще считали себя борцами за идеи революции. Посему — вновь произошла неизбежная военная катастрофа и крах вверенных им корпусов и дивизий.

Западный фронт на 1 июля — это уже семь (!) армий. На окруженные 10-ю и 3-ю махнули рукой, остатки 13-й и 4-й боевой ценности уже не представляют. Армии Второго стратегического эшелона — 16-я, 19-я, 20~я, 21-я, 22-я (всего 37 дивизий) — разворачиваются в Витебской, Могилевской и Гомельской областях, а также в районе Смоленска и даже пытаются контратаковать (удар на Рогачев и Жлобин 63-го корпуса 21-й армии, удар 1-й мотострелковой дивизии Крейзера под Борисовом). Ма ло того — командование фронта гонит в контрнаступление 5-й и 7-й мехкорпуса (более тысячи танков) — утром 6 июля эта танковая армада начинает наступление северо-западнее Орши общим направлением на Сенно, Лепель.

Если исходить из писаний герра Резуна, этих войск должно с избытком хватить на то, чтобы остановить наступление группы армий «Центр» — по его планам, они должны были на пятнадцатый день операции «Гроза» уже подходить к Кенигсбергу и Познани. Вместо этого им пришлось сражаться в Восточной Белоруссии — но это дела не меняет. С начала войны прошло уже две недели, выдвинутые в Белоруссию войска сверх всякой меры оснащены техникой и вооружением (у 16-й армии — 1200 танков, у 19-й — 26-й мехкорпус, у 20-й — целых два, 5-й и 7-й, более тысячи танков). Сила громадная!

Солдат, правда, поменьше, чем у немцев. Но немцы чешут пешком аж от Белостока, Гродно и Бреста, должны бы и малость примориться. Наши же войска до самого фронта доехали по железной дороге, свеженькие как огурчики.

Тем более — укреплено руководство фронта. Во главе — признанный герой Гражданской войны маршал Тимошенко, комиссарит при нем не кто-нибудь, а сам начальник ГлавПУ РККА пламенный большевик Лев Мехлис.

И эта мощная группировка терпит катастрофическое поражение!

И снова — десятки тысяч пленных, горы брошенного оружия и снаряжения, подбитые и брошенные танки по обочинам всех дорог. Снова — горечь разгрома, которую уже не объяснить внезапностью нападения или превосходством врага в технике — танков у нас опять больше, чем у немцев! Снова паника, хаос, неразбериха. Да еще и измена — 436-й стрелковый полк 155-й стрелковой дивизии под командованием майора И.Н. Кононова с полковым знаменем и комиссаром 22 августа в полном составе переходит на сторону врага…

Расстрелять на этот раз Тимошенко и Мехлиса? Объявить всех попавших в плен красноармейцев врагами народа и загнать в лагеря их семьи (что, кстати, довоенными законами и предусматривалось)? КАК ЗАСТАВИТЬ ВОЙСКА СРАЖАТЬСЯ? Как спасти страну от неминуемого поражения? Как вернуть утраченное доверие народа к власти и хватит ли на это времени? Есть ли выход из безнадежной, казалось бы, ситуации?

Выход есть.

У Сталина — сто девяносто миллионов населения и двадцать два миллиона квадратных километров территории. В ситуации, когда войска пока в должной степени НЕ УМЕЮТ СРАЖАТЬСЯ с опытным и безжалостным врагом, а население некоторых вновь приобретенных «советских» территорий с цветами встречает наступающие колонны противника, необходимо по максимуму использовать факторы гигантской территории и неисчислимых людских резервов. Нужно бросать навстречу врагу все новые и новые контингенты войск, при этом не считая перманентное отступление чем-то катастрофическим. Силы Германии ограничены — если фронт растянется на две-две с половиной тысячи километров, ударная сила ее войск снизится многократно и есть шанс (пусть минимальный) удержать власть над страной. Если действовать при этом безжалостно и жестко, все силы мобилизовать на сопротивление врагу, пресекая на корню любое малодушие — этот шанс становится значительно менее призрачным. Если найти лозунги, способные воодушевить солдат на фронте и народ в тылу, если найти способ добиться от сегодня безоглядно бегущих от врага войск готовности к самопожертвованию — можно даже рассчитывать на Победу. Все-таки сто девяносто миллионов гораздо больше восьмидесяти!

Интернационал-троцкистская идеология сдохла? Черт с ней! Чужеродные слова и понятия и иноплеменные их толкователи изрядно осточертели за эти двадцать лет русскому народу — чудовищное поражение лета сорок первого лишь подтвердило мертворожденность искусственной доктрины интернационал-троцкизма. Зарыть и забыть — плакать по этому призраку никто не станет!

Во всю силу развернуть новые знамена — знамена национального русского возрождения! Его солдаты очевидно не готовы сражаться и умирать за «мировую революцию», «пролетарский интернационализм» и «классовую борьбу» — что ж, этого следовало ожидать. Перед самой войной предчувствие подобного исхода не раз терзало Сталина. Теперь, в дни войны, оно стало жестокой реальностью. Значит, надо дать народу иные лозунги, иные цели — ясные и понятные, во имя которых люди пойдут на смерть. Погибать за некое «пролетарское дело» никто не желает? Тогда пусть солдаты погибают за «алтари и очаги» — сражаться за свой дом, за свою мать, за могилы своих предков всегда найдутся добровольцы.

Идеология вступившей в войну страны должна стать НАЦИОНАЛЬНОЙ, война должна идти за освобождение Отечества. Только тогда можно будет требовать от солдат идти в атаку и умирать.

Безжалостный бог войны требует ЛИЧНОЙ жертвы от Верховного правителя? Он эту жертву получит. В июле сорок первого под Витебском в немецкий плен попадает командир батареи 14-го гаубичного артиллерийского полка старший лейтенант Яков Джугашвили. Жертва принесена — жестокий бог может быть спокоен, будущая Победа оплачена кровью ЕГО сына. Отныне уже никто из тех, кто решил сражаться, не усомнится в ЕГО несгибаемой твердости, мужестве и силе духа, в его ПРАВЕ отправлять на смерть миллионы — потому что, несмотря на горечь утраты, ОН посылает в бой второго, последнего своего сына. Вместе со всеми его сверстниками, уже обреченными ИМ на уход в бессмертие…

И всю осень сорок первого года под гусеницы наступающих немецких танков советское командование бросало все новые и новые дивизии, корпуса и армии. Мы теряли в окружениях целые фронты (Юго-Западный, когда танки Гудериана и фон Клейста соединились под Лохвицей; большую часть Западного в октябре под Вязьмой), мы теряли убитыми и пленными сотни и сотни тысяч человек — живой человеческой плотью стремясь задержать продвижение германской военной машины. Мы оставляли врагу города и села, церкви и погосты — сотни тысяч квадратных километров земли. Нашей земли…

Глава шестая

Сто девяносто миллионов больше, чем восемьдесят.

За отвратительным и циничным штампом послевоенного советского агитпропа «в битве за Москву был развеян миф о непобедимости немецко-фашистских войск» стоит именно эта арифметика. Кровавая, чудовищная арифметика сорок первого года.

Чем мы гордимся, говоря о «битве за Москву»?

Тем, что к ноябрю сорок первого года наши потери только пленными превысили миллион человек, а всего безвозвратные потери — почти три миллиона при том, что немецкие потери за этот же период составили 750 тысяч человек — убитыми, ранеными и пропавшими без вести? Мы гордимся тем, что наши потери были почти впятеро выше, чем у врага? Тем, что немецкие танки просто завязли в трупах наших солдат (донесения немецких танкистов из Вяземского «котла»)?

Гордиться нечем.

Читаю официально-бодрое творение главкома Сухопутных войск Советской Армии (в 1967–1980 гг.) генерала армии Ивана Григорьевича Павловского. Понятно, что писал сей многомудрый труд не сам сиятельный военачальник, писали назначенные им безымянные авторы, что впрочем ответственности с генерала армии Павловского не снимает. Позволю себе процитировать некоторые пассажи сего опуса:

«В тяжелый летне-осенний период 1941 года обнаружилась явная нереальность стратегических замыслов фашистского командования. План «Барбаросса», основанный на идее «молниеносного» разгрома советских Сухопутных войск в самом начале войны, оказался блефом».

Тяжело и горько читать эту муру. Из почти трех миллионов солдат и офицеров предвоенной РККА к ноябрю сорок первого мы потеряли практически ВСЕХ. Более того, мы умудрились потерять еще два миллиона из тех, кого призвали накануне и в первые дни войны. Из восемнадцати тысяч танков, бывших на вооружении РККА 22 июня, к 1 декабря мы потеряли пятнадцать тысяч — ВСЕ, имевшиеся на тот момент в европейской части страны. Если это не «молниеносный разгром» советских Сухопутных войск, то что тогда можно считать разгромом?

И дальше бессмертный труд означенного Великого Полководца назидательно объясняет:

«Гитлеровское руководство допустило крупный просчет в оценке боеспособности и возможностей наших войск». В чем этот просчет? Командование вермахта в самых страшных снах не могло себе представить ТАКОГО громадного числа пленных? Оно не знало, что делать с ТЫСЯЧАМИ пленных политруков и прочих-разных комиссаров, которые вместо того, чтобы вдохновлять солдат на битву с врагами, нести пламенные идеи марксизма-ленинизма, так сказать, в армейские массы — густыми толпами сдавались в плен?

План «Барбаросса» был, вне всяких сомнений, авантюрой и импровизацией. План этот был сугубо и исключительно вынужденной мерой, попыткой выйти из патовой ситуации, в которой Германия оказалась осенью сорокового.

Но готов заложить свою голову — план «Барбаросса» не предусматривал ТАКИХ ЧУДОВИЩНЫХ ПОТЕРЬ Советского Союза.

Все немецкие кампании в Европе до вторжения в СССР отличались минимумом потерь (причем с обеих сторон) при максимальных результатах — и ничего удивительного в этом не было. Вермахт сражался с войсками государств, в которых народ и власть разделяла невидимая (но оттого не менее непреодолимая) пропасть, государств, в которых цели и задачи населения и приоритеты власти кардинально отличались друг от друга, государств, не сумевших противопоставить германским идеям национал-социализма, единства нации, идеям расового превосходства немцев над всем остальным миром (каковые идеи стали для всех немцев стержнем всей их тогдашней жизни) ничего, что хотя бы в минимальной степени походило на то нравственное единство и национальный порыв, который объединял вермахт, делал его солдат и офицеров единым организмом, великолепным военным инструментом своего фюрера.

Но на русской равнине вермахт вступил в схватку не на жизнь, а на смерть с армией, пусть и состоящей из неопытных штатских, никогда в жизни не бравших в руки оружия, но зато получившей в качестве идейной базы новую идеологию, в основе своей несущую отказ от тронутых молью идей «классовой борьбы» и «пролетарского интернационализма» в пользу РУССКИХ НАЦИОНАЛЬНЫХ ИНТЕРЕСОВ.

Войска, идущие на фронт, шли сражаться за Родину, за Россию — а отнюдь не за «мировую революцию» и не на «помощь угнетенному пролетариату». Эти войска были неопытны, плохо вооружены, почти необучены. Эти войска неизбежно понесут колоссальные потери, эти дивизии и корпуса, брошенные под гусеницы германских танков, будут разгромлены безжалостной немецкой военной машиной — но НИЧЕГО ДРУГОГО ОСЕНЬЮ СОРОК ПЕРВОГО СДЕЛАТЬ БЫЛО НЕЛЬЗЯ…

Сталин сделал это. И поэтому в кровавую осень сорок первого мы выстояли.

Наши потери той осени — плата за победу в России в октябре семнадцатого года интернационал-троцкизма, за временное торжество идей «мировой революции» и «всемирного пролетарского дела», за военную доктрину, основанную на лозунге «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». И 22 июня пришел наш срок платить по векселям. По чудовищным векселям, причем самой дорогой валютой — плотью и кровью русского народа.

Не стану описывать окружение 6-й и 12-й армий под Уманью, трагедию хутора Дрюковщина, Смоленскую «мясорубку», Вяземский «котел» и все остальные наши беды лета и осени сорок первого года. Вся информация об этих наших жестоких поражениях хорошо известна, и, несмотря на потуги советской историографии сфальсифицировать события 1941 года, на сегодняшний момент более-менее доступна человеку, интересующемуся историей.

Важнее другое — отчего план «Барбаросса» в конце концов все же сорвался? Отчего немцы не смогли добиться окончательной победы над Советским Союзом осенью сорок первого года?

Оттого, что уровень сопротивления Красной Армии превысил уровень наступательных возможностей вермахта — в конечном итоге. Уровень сопротивления РККА мог быть повышен двумя путями: за счет вовлечения в битву максимально возможного количества живой силы вне зависимости от ее оснащенности техникой и вооружением, обученности или пригодности к боевым действиям, во-первых. Либо за счет повышения профессионального мастерства сражающихся войск, насыщения их необходимой техникой и вооружением, доведения оснащенности до уровня наступающего врага, во-вторых.

Второй вариант принят быть не мог по экономическим, организационным причинам, плюс — фактор нехватки времени. Следовательно, единственно возможным оставался вариант первый — он и был Сталиным признан наиболее пригодным для осени 1941 года. Несмотря на очевидный минус — в случае принятия данного варианта за modus operandi уровень людских, материальных и территориальных потерь превысит все мыслимые и немыслимые величины. Но, поскольку Сталину не было нужды оглядываться на общественное мнение страны (ввиду незначительности его влияния на принятие политических решений), этим фактором можно было пренебречь.

Да простит меня читатель — в конце лета и осенью сорок первого русские солдаты шли на фронт без малейшего шанса на победу. Они шли, чтобы своими телами остановить безжалостный немецкий танковый каток — потому что по-другому действовать было невозможно. Потому что все иные способы приводили к заведомому поражению Советского Союза.

Считается хорошим тоном говорить о героизме и самоотверженности Красной Армии в сражениях осени сорок первого.

В Вяземском «котле» оказалось около миллиона советских солдат и офицеров. Шестьсот шестьдесят тысяч из них немцы взяли в плен. Что-то около восьмидесяти тысяч прорвались и вышли к своим чуть ли не за Можайском. Около двухсот тысяч человек погибли в боях. Всего окруженные войска сопротивлялись ШЕСТЬ ДНЕЙ.

Не мало ли для миллионной группировки? Где героизм? Где самоотверженность? Из трехсот тридцати тысяч окруженных в ноябре сорок второго под Сталинградом немцев через два с половиной месяца в плен сдалось девяносто одна тысяча живых скелетов. Наверное, это некорректное сравнение, но все же два с половиной месяца — это БОЛЬШЕ, чем шесть дней!

Все дело в том, у немцев и под Сталинградом, и у стен Смоленска была АРМИЯ; Сталин же осенью сорок первого располагал лишь пусть и многочисленным, но необученным призывным контингентом — что полностью объясняет наши кошмарные потери той осени.

Колоссальные массы наскоро набранных «войск» (кавычки здесь более чем уместны, солдатами эти люди, наспех одетые в военную форму, являлись лишь внешне) нужно было непрерывно бросать навстречу врагу. А для этого в тылах наступающих «дивизий» (опять же дивизиями эти толпы плохо вооруженных или вообще безоружных людей можно было называть весьма условно) были развернуты заградотряды. Много заградотрядов было у Кутузова при Бородине? А под Смоленском Красная Армия без них уже не могла держать фронт. Не могла и с ними — но это станет ясно чуть позже, в первых числах октября.

Почитайте историю того же Смоленского сражения — советское командование требовало от своих частей непрерывного и постоянного наступления. Итог этой кровавой вакханалии — взятие Ельни — ни в коей мере не оправдывал затраченных на битву сил. Потери в Смоленском сражении — почти восемьсот тысяч убитых, раненых, пропавших без вести — явились прологом чудовищных потерь Вяземского окружения.

С 1 июля по 31 декабря 1941 года советская промышленность выпустила 4 800 танков, 30 тысяч орудий, 42 тысячи минометов, 106 тысяч пулеметов — этого вооружения едва хватало, чтобы компенсировать потери, и было катастрофически мало, чтобы полноценно оснастить вновь развертываемые дивизии. Поэтому с июля началось формирование так называемых «дивизий народного ополчения», в которых главную ударную силу, как при Полтаве и Аустерлице, играли массы пехоты, вооруженные легким стрелковым оружием. Эти дивизии скудно оснащались артиллерией, пулеметами, почти не имели автотранспорта.

Но был в формировании этих дивизий один несомненный плюс — эти дивизии были добровольческими, они комплектовались на добровольной основе. И командование могло достаточно уверенно рассчитывать на их стойкость в обороне — они стали прообразом героев Сталинграда, Керчи и Новороссийска, первыми частями, которые могли сражаться с немцами на равных — пусть пока не в военном, а лишь в идейном смысле.

В июльских и августовских боях на западных территориях Советского Союза начнется трагический раздел русского народа в этой войне.

Начнется разделение на тех, кто решит защищать Родину любой ценой, не щадя своей жизни — просто потому, что это Родина, земля отцов и дедов, могилы предков и материнский дом. Потому что умереть за Родину — высший долг и счастье человека и солдата!

И на тех, кто так и не простит коммунистической, интернационал-троцкистской власти чудовищного двадцатилетнего насилия над русским народом, кто наденет вражеский мундир и возьмет в руки оружие — для того, чтобы стрелять в своих недавних товарищей. Может быть, полагая, что так он приблизит освобождение своей земли от бедствия троцкизма.

Из Вяземского «котла» прорывались к своим именно части «народного ополчения», невзирая ни на какие свои потери — и это был хороший знак для руководства страны. Дивизии народного ополчения создавались на основе новой идеологической концепции — концепции защиты Родины от нашествия врага, а вовсе не «защиты завоеваний Октября», спасения «пролетарского дела», утверждения «классовой солидарности» и прочего идеологического утиля. Руководство страны убедилось на деле, что новая идеология мало того, что жизнеспособна — она единственно адекватна сложившейся ситуации!

А то, что потери ополченческих дивизий превышают все мыслимые пределы — так это не имело осенью сорок первого никакого значения. Во-первых, это были добровольцы, они знали, на что идут, во-вторых, народу в тылу было еще с избытком, в-третьих, только таким образом можно было накопить, а главное — сберечь резервы. Резервы для защиты уже собственно Москвы из боеготовых, оснащенных по штатам военного времени, отмобилизованных дивизий с Дальнего Востока, на всех парах несущихся в это время к Москве.

Рихард Зорге сообщил Сталину, что японцы НЕ НАПАДУТ на Советский Дальний Восток — и это позволило последнему забрать из состава Дальневосточного фронта почти все войска и с курьерской скоростью бросить их в сражение за Москву. Эта версия «конспирологов», везде и всюду видящих работу спецслужб, оказалась на удивление жизнеспособна.

Да какая разница на самом деле была Сталину в октябре сорок первого — нападут японцы на Владивосток и Находку или все же двинутся в Южные моря? Под ним земля горела, он вынужден был миллионы необученных и плохо вооруженных новобранцев бросать под немецкие танки, все висело на такой ниточке, что дунь — и все полетит в тартарары — а он будет геополитикой заниматься?! Решать, у кого в японском руководстве больше сторонников — у армии или флота? Да плевать он хотел на это!

Реальностью были восемнадцать полноценных дивизий, ставших теперь, после окружения Ленинграда, потери Киева и катастрофы под Вязьмой — ЕДИНСТВЕННЫМИ боеспособными войсками Советского Союза. И эти дивизии должны быть срочно переброшены под Москву, на Истру, под Волоколамск и Можайск — вне какой бы то ни было зависимости от планов японского командования.

Колоссальные потери осени сорок первого — это выигрыш времени. Ресурсы Советского Союза безграничны — но для вовлечения их в военное производство нужно время. Переброшенные на Восток промышленные предприятия очень скоро заработают на полную мощь, используя практически дармовой труд (идет война, поэтому ни о каких оплатах сверхурочных или повышении зарплат речи не может идти в принципе) и колоссальные природные ресурсы Сибири, Урала и Средней Азии. Скоро — но не СЕЙЧАС.

Три основных составляющих будущей Победы — преобладание над противником в численности населения, абсолютное превосходство над ним в запасах природных ресурсов и становление русской национальной идеи в качестве идеологического базиса войны — в ближайшем будущем должны будут склонить чашу весов в пользу Советского Союза.

А пока на защиту Москвы прибывают дальневосточные дивизии и вновь сформированные во внутренних округах части. Дальневосточные войска обильны техникой и людьми — например, 32-я Краснознаменная стрелковая дивизия насчитывает 15 тысяч человек при 286 артиллерийских орудиях. Она развернута по штатам 1941 года — то есть на три стрелковых полка в ее составе два артиллерийских. Да и в 413-й, 415-й, 239-й, 78-й стрелковых дивизиях людей и пушек — по полной программе.

И танковые дивизии с берегов Тихого океана танковыми являются не на бумаге — в 112-й дивизии танков Т-26 насчитывается 210 штук, а кроме того — 38 орудий и 6 214 солдат и офицеров; в 58-й танковой дивизии — 216 бронированных машин. И в моторизованных дивизиях (например, в 107-й) нет некомплекта — в них почти по сотне танков и по два полностью оснащенных моторизованных полка при полке артиллерии.

В общем, дальневосточные войска — свежие, обученные, хорошо оснащенные — становятся серьезной преградой на пути уже довольно потрепанных немецких дивизий. Главное же — в том, что эти советские войска в настоящей (пусть и необъявленной) войне (еще летом тридцать девятого) уже победоносно сражались за Родину, они уже получили благотворную прививку идей защиты русской земли от вражеского нашествия, у них уже был иммунитет против гнилой плесени интернационал-большевизма.

Если Второй стратегический эшелон Красной Армии вермахт перемахнул еще на запале победоносного начала войны, то Третий ему оказался уже не по силам — тем более, состоял он не из необученных призывников, а из боеготовых, подготовленных и хорошо оснащенных войск. Вот и вся причина поражения немцев под Москвой, краха «блицкрига» и крушения всех планов Гитлера в отношении Советского Союза.

Тем более — эти войска играют роль станового хребта, к которому постепенно добавляются все новые и новые части Красной Армии.

К ноябрю 1941 года 124 стрелковые дивизии списываются Генштабом РККА со счетов как утерянные в бою — но вместо них спешно формируются 286 новых дивизий. Правда, штат этих соединений уже отнюдь не тот, что у довоенных — 359 пулеметов вместо 558, 66 пушек и гаубиц вместо 132, меньше стало минометов (у дивизий июня 1941 года — 66 82-мм и 120-мм единиц этого оружия), нет танков (а было 16), нет бронеавтомобилей (было в строю 13 штук). Даже зенитных пушек становится вдвое меньше (6 вместо 12). Еще 22 стрелковые дивизии формируются из моторизованных дивизий механизированных корпусов — все равно эти корпуса из-за отсутствия танков расформировываются. А пока создаются новые, пусть и усеченные по боевым возможностям стрелковые дивизии — из числа разбитых в июльских-сентябрьских боях, но не попавших в окружение частей формируются стрелковые бригады. К декабрю их в строю — 159, в каждой — по четыре батальона, артиллерийский и минометный дивизион.

Еще изрядно в составе РККА кавалерии — 82 дивизии! Но теперь они — легкие, и в каждой — всего по три тысячи человек.

У немцев первую скрипку в бою играют танки? Очень хорошо! В ответ на это Генштабом РККА в сентябре-октябре сорок первого формируется 72 артиллерийских противотанковых полка.

Танковые войска РККА разбиты, танков остро не хватает для восстановления танковых дивизий? Черт с ними, с дивизиями! Раз мало танков — пусть будет много танковых бригад! И таковых к концу 1941 года — 79, да плюс 100 отдельных танковых батальонов. Только на Дальнем Востоке остаются отдельные танковые дивизии — понятно, их немцы не расстреливали в упор, им переформировываться ни к чему.

Танки БТ и Т-26 безнадежно устарели, а производство Т-34 и KB осенью 1941 года чуть ли не единично? Не беда, из автомобильных узлов и агрегатов начинается массовая постройка танков Т-60, массой всего 6,4 тонны, вооруженных 20-мм автоматической авиационной пушкой ШВАК и пулеметом. По вооружению эта машина становится идентичной Pz-II по характеристикам — много лучше (почти вдвое меньший вес при почти одинаковом бронировании почти вдвое больший запас хода). До 1 декабря 1941 года почти полторы тысячи этих весьма удачных (не зря за этот танк конструктор Астров получил Государственную премию!) машин включаются в борьбу на подступах к Москве.

Немцы своевременно не отметили нарастания советского сопротивления, чем допустили роковую ошибку, которая, в конечном счете, кардинальным образом сказалась на исходе великого военного противостояния на Восточноевропейской равнине.

Военные победы лета сорок первого не позволили германскому руководству объективно оценить ситуацию. В условиях, когда германские танковые клинья ежедневно врезались на советскую территорию на глубину в сорок-пятьдесят километров, когда брошенные танки и бронемашины РККА загромоздили все кюветы дорог на Москву, когда бесчисленные колонны советских военнопленных поднимали пыль, закрывающую солнце — в этих условиях и было, очевидно, принято роковое решение.

А именно — довести войну с СССР до полного конца, с уничтожением политической, административной, социальной системы Советского Союза, с военной оккупацией европейской части страны. Иными словами, вермахт попытался (по воле его генералов) хапнуть больше, чем была Германия в состоянии переварить.

То есть цели войны с СССР для Германии из экономических и локальных (создать ресурсную и промышленную базу для победоносного окончания войны с мировой вненациональной финансовой олигархией) стали политическими и всеобъемлющими (военным путем покорить русский народ, принудить его исполнять роль рабов, отказав ему в праве иметь собственное государство, национальные институты и этническое самосознание). По сути германское руководство под впечатлением своих военных побед осенью сорок первого развязало тотальную истребительную войну против русского народа, для которой у нее объективно не было ресурсов (ни людских, ни материальных) и в которой она не могла победить.

И она в ней не победила.

Германский вермахт, одержав летом и в начале осени сорок первого года колоссальные победы, оказал сам себе медвежью услугу. Немецкое политическое руководство утвердилось во мнении, что военным путем можно решить ЛЮБЫЕ политические вопросы. И вместо того, чтобы пойти на переговоры о мире с руководством СССР, Германия начала тотальную войну на Востоке.

А тотальная война не может быть односторонней. И Советский Союз, решив сражаться до конца, смог мобилизовать для такой войны все мыслимые ресурсы — человеческие и материальные — каковых у него было неизмеримо больше, чем у Германии.

Поражение вермахта у стен Москвы, безусловно, являло собой крах плана «Барбаросса». Но теперь ни у Германии, ни у СССР уже не было иного, невоенного, выхода из сложившейся ситуации. Теперь один из противников должен был победить, а второй, соответственно, проиграть. Ничья по условиям матча не предусматривалась.

СССР мог себе позволить продолжать вести войну в экстенсивном стиле — не жалея солдат и пушек. Ведь в 1942 году его промышленность произвела 24 446 танков (более двух тысяч танков в месяц!), 33 111 орудий калибром 76-мм и выше, 125 570 минометов калибром 82-мм и 120-мм.

Но, однако, только рост производства военной техники еще не мог служить гарантией победы в войне — это стало очевидно уже в мае-июле 1942 года.

Весной и летом 1942 года РККА снова понесла гигантские потери в проигранных ею сражениях на Волхове, под Харьковом и в Крыму — из-за поспешности и непродуманности решений высшего командования.

Советское политическое руководство после победы под Москвой посчитало, что стратегическая инициатива в ведении войны перешла на сторону Красной Армии, и запланировало провести несколько частных наступательных операций на флангах советско-германского фронта.

Подобная недооценка сил Германии очень дорого обошлась советскому народу — к июлю 1942 года СССР вновь оказался на грани военной катастрофы.

Мы проиграли ВЕЗДЕ, где начали наступать — оставив на полях сражений более миллиона солдат и офицеров и потеряв пленными почти восемьсот тысяч человек.

Какой-то писака в своих рассуждениях о войне посмел заявить, что сорок второй год — год «учебный», в нем мы учились воевать. НЕ СЛИШКОМ ЛИ ДОРОГО ВЗЯЛИ С НАС НЕМЦЫ ЗА УЧЕБУ? И кто виноват в таких катастрофических потерях?

Советский Союз все еще вел войну в неповоротливом бюрократическом стиле, все еще частично на идейной базе обанкротившегося летом сорок первого интернационал-троцкизма (хотя новая, национальная идеология все активнее вторгалась в сознание солдат на фронте и рабочих в тылу).

И, кроме того, военному и политическому руководству Советского Союза все еще остро не хватало опыта ведения войны. Полководцы, что сломают хребет вермахту, еще не встали во главе армии, первую скрипку все еще играли деятели времен Гражданской войны, уцелевшие в период чисток и все еще мыслящие категориями кавалерийских рейдов. Нужно было время, чтобы у руля Вооруженных Сил встали генералы, понимающие, что такое современная война, знающие не понаслышке о сути того, что происходит на фронтах.

А пока этого не случилось — мы вновь потерпели поражения везде, где попытались наступать. В первую очередь — из-за неумения высших военных руководителей адекватно воспринимать обстановку и вовремя отдавать нужные приказы подчиненным войскам.

Трагедия 2-й ударной армии произошла не потому, что генерал Власов оказался сволочью. Трагедия 2-й ударной армии произошла потому, что верховное командование элементарно не смогло обеспечить войска необходимым снаряжением, вооружением и боеприпасами, потому что проявило безграмотность и оперативную слепоту. А все остальное — переход на сторону Германии генерала Власова, гибель в волховских болотах всей 2-й удар ной армии — все остальное только производные от этой базовой ошибки.

Маршал Тимошенко вел войска на Харьков, когда уже все разведгруппы докладывали о гигантском скоплении немецких танков под Краматорском. У него на левом фланге прямая и явная угроза — а он продолжает гнать войска в барвенковский «котел»! Бездарь и ничтожество с маршальскими звездами, этот «полководец» оставил фон Клейсту 240 тысяч пленных и горы (в буквальном смысле слова!) вооружения и техники.

В Крыму всеми делами Крымфронта при номинальном командующем генерале Козлове заправлял еще один интернационал-троцкист. Мало кто помнит этого «политического деятеля» — Льва Захаровича Мехлиса, наркома (а потом и министра) Государственного контроля, перед войной и в первый ее год — главу Главного политического управления РККА, обер-комиссара Советских Вооруженных Сил.

Мрачноватая фигура. Во время «Великой чистки» — один из наиболее яростных обличителей всех и всяческих «врагов народа» (на чем, кстати, и выдвинулся). Кому положено заметили принципиального борца за чистоту рядов, начали выдвигать. Довыдвигались до «зияющих высот» — безродный детеныш черты оседлости стал главарем комиссаров всей Красной Армии, аккурат перед началом Второй мировой войны.

В горькие дни наших отступлений и «котлов» — комиссар фронтов, член комиссий Государственного комитета обороны, ярый сторонник расстрелов проштрафившихся военачальников, судья, каратель и палач в одном лице. С каким яростным гневом обрушивался он на генералов, отступивших под натиском врага — любо-дорого было посмотреть. С большевистской принципиальностью, с ленинским огнем в глазах!

Опять был замечен на самом верху. В дни, когда все держалось на ниточке, не позволил себе ни разу усомниться в собственной правоте, приказы о расстрелах подписывал недрогнувшей рукой. Кремень!

И посылают этого «кремня» на юг, надзирать за делами Крымского фронта.

В конце декабря сорок первого — начале января сорок второго Красная Армия со страшными потерями, но смогла отвоевать у немцев обратно кусочек Керченского полуострова — помочь истекающему кровью Севастополю, оттянуть от его пылающих стен врага. Получилось! Натиск Манштейна на главную базу Черноморского флота ослаб, часть сил пришлось-таки перебросить на Ак-Монайские позиции.

И на этот фронт, на помощь гибнущему Севастополю, в качестве представителя Ставки направляют истинного интернационалиста и большевика, незамутненного героя борьбы с внутренним врагом, — Льва Мехлиса. Уж там-то он развернется, загонит Манштейна за Перекоп!

Не загнал.

Задавил слабохарактерного командующего Крымфронтом генерал-лейтенанта Д.Т. Козлова своим дутым авторитетом, фактически взял на себя командование войсками. Решил, что раз умеет подписывать расстрельные приказы — научится и армиями (тремя!) командовать. Дело нехитрое, главное — быть убежденным интернационалистом! Почаще тасовать комсостав, снимать и наказывать, никому не верить, всех считать недоумками (в лучшем случае) или врагами народа (многих командиров полков и дивизий после разговора с Львом Захаровичем тут же вели под белые рученьки в трибунал). Расстреливать пленных — это обязательно, без этого ни один полководец дня не проживет.

Всю зиму гнал войска Крымфронта в наступления — бессмысленные и кровавые. Потери — колоссальные. С февраля по апрель—225 000 только убитыми! Сразу видно — полководец! Вот только заминка в том, что эти двести двадцать пять тысяч загубленных душ — это души НАШИХ СОЛДАТ…

Мехлис внес в дела Крымфронта удушливый смрад своей канцелярии. Полное пренебрежение людьми, обстановка сыска, наушничества и негласного надзора, подозрение всех и вся в заговорах и интригах — и это на фронте, перед лицом безжалостного и опытного врага!

В начале мая разведка раз двадцать докладывала — немцы готовятся к наступлению. Мехлис только снисходительно кривил губы — что они понимают, эти разведчики? Ведь он постиг законы классовой борьбы — что по сравнению с ними какие-то разведсводки? У Мехлиса под рукой — 17 стрелковых, 2 кавалерийских дивизии, 3 стрелковых и 4 танковые бригады, 17 полков ВВС. А что у Манштейна? Пять пехотных и одна танковая дивизия, к тому же неполного состава? Да с такими силами не то что наступать — с такими силами до Перекопа драпать надо!

6 мая линию фронта перелетел летчик-хорват. Со слезами на глазах просил у русских командиров — поверить ему! Немцы готовят наступление! Завтра немцы пойдут в атаку! Готовьтесь!

Не поверили. Не подготовились. Летчика расстреляли.

8 мая началась «Охота на дроф». Немцы перешли в наступление и за десять дней разгромили втрое (!) превосходящую их группировку наших войск.

С 8 по 18 мая безвозвратные потери Крымфронта составили 175 тысяч человек, 3500 орудий (захвачено немцами исправными 1755), 350 танков (из них 280 досталось немцам «на ходу»), 460 самолетов (почти все из-за раскисших аэродромов перешли немцам целехонькими). А всего наши безвозвратные потери в Крыму за 111 дней его существования составили почти полмиллиона человек.

ПОЛМИЛЛИОНА ЧЕЛОВЕК!

Спасибо несгибаемому ленинцу Льву Захаровичу Мехлису — по всему Керченскому проливу поплыли пилотки и бескозырки. Сам виновник катастрофы «делал вид, что ищет смерти» (как говорил адмирал Исаков). Писал Сталину: «Мы опозорили страну и должны быть прокляты!»

Мы прокляли его.

С момента окончательного разгрома Крымфронта немецкое командование получило возможность высвободившиеся войска бросить на Севастополь.

И 2 июня эти войска начали ПОСЛЕДНИЙ штурм черноморской крепости.

О перипетиях героической обороны мы все более-менее осведомлены, но мало кто знает подлинную правду о последних днях Севастополя.

Не о героизме защитников черноморской твердыни. О нем сказано достаточно, и не зря оборона Севастополя — золотая страница в книге русской доблести и славы. Необходимо сказать о другом. О подлости и бесчестье тех «военных вождей», которые по всем писаным и неписаным законам должны были уйти последними с крымской земли. Вместо этого они бросили на произвол судьбы вверенных им солдат и матросов, бежали на Большую землю, позабыв святую заповедь любого морского офицера — командир покидает свой корабль ПОСЛЕДНИМ…

Из-за невозможности вывести в Черное море в портах Азовского моря в июне 1942 года были уничтожены (силами инженерной службы Черноморского флота) свыше 50 малотоннажных транспортов, 325 рыбопромысловых и более 2570 гребных судов. Вместо того, чтобы в мае отправить эти посудины поближе к Севастополю, через месяц их топили и взрывали (в то время, когда в Севастополе было более ста двадцати тысяч защитников, в случае необходимости нуждающихся в средствах эвакуации) — и ни один ответственный морской командир даже не заикнулся о необходимости приготовить необходимый тоннаж для непредвиденных ситуаций.

Но об эвакуации (хотя бы даже о подготовке к ней!) Большие Начальники даже подумать боялись — не то что сообщить об этой подготовке и о таких мыслях в Кремль. Они дрожали за свои шкуры! И Октябрьский (комфлот), и Буденный (командующий Юго-Западным направлением) откровенно ТРУСИЛИ перед Сталиным, боялись клейма «пораженцев» и «паникеров».

Маршал (тогда еще — генерал армии) Жуков не побоялся в августе сорок первого потребовать от Сталина эвакуации Юго-Западного фронта с западного берега Днепра и оставления Киева, за что был снят с должности начальника Генерального штаба. Знал, на что идет — но не побоялся высказать в лицо Сталину свое мнение.

ЭТИ — побоялись.

В июне, когда стало ясно, что удержать Севастополь уже не удастся, когда маршевые пополнения уже не покрывали и трети ежедневных потерь — командование флота НЕ ПЛАНИРОВАЛО ЭВАКУАЦИИ!

У них в восточных портах Азовского моря еще оставалось 214 малых кораблей и судов (транспортных, вспомогательных и боевых катеров). Весь август, когда уже был сдан Севастополь и немцы подходили к Таманскому полуострову, эти корабли прорывались под огнем в Новороссийск. 144 судна прорвалось. А ведь эти корабли могли спасти ВСЕХ оставшихся в Севастополе защитников!

Командование Черноморского флота опасалось немецкой авиации. Правильно. Немецкая авиация делала с советскими кораблями все, что хотела. Потому что ДО ВОЙНЫ адмирал Октябрьский НЕ ЗАПЛАНИРОВАЛ противовоздушную оборону кораблей в достаточном объеме. Новейшие крейсера («Молотов» и «Ворошилов» типа «Эудженио ди Савойя») имели всего по восемь 100-мм и девять 45-мм зенитных полуавтоматических (темп стрельбы — 12 выстрелов в минуту, «бофорс» калибра 40 мм выпускал за эту же минуту более 60 снарядов) орудий — жалкий мизер! Подобное количество зенитных средств не способно было создать над крейсером достаточный «зонтик» ПВО просто потому, что для уничтожения одного атакующего самолета (по опыту войны) необходимо было в среднем выпустить не менее 600 снарядов (всяких разных). Торпедоносец (или бомбардировщик), атакующий крейсер, находился в зоне действенного огня его зенитных средств не более минуты. За эту минуту вся зенитная артиллерия крейсера могла выпустить лишь 130–140 снарядов — чего было катастрофически недостаточно для уверенного поражения воздушной цели. Поэтому новейшие черноморские крейсера большую часть войны старательно избегали в ней участия, лишь изредка совершая транспортные рейсы в осажденный Севастополь.

Но у Черноморского флота до войны в строю было 88 торпедных и 96 сторожевых катеров (считая катера погранохраны) — их-то можно было использовать для эвакуации! Потеря «морского охотника» ничего не значила для судеб войны — утлое суденышко в 20–30 тонн водоизмещением при двух «сорокопятках» и двух ДШК можно было построить за считанные дни на любой верфи, строящей до войны рыбацкие шаланды. Но даже этими корабликами Октябрьский решил не рисковать — так, слегка обозначил эвакуацию.

Англичане для эвакуации своих отцов, братьев, сыновей привлекли все, что держалось на воде. Потери тоннажа при эвакуации Дюнкерка были кошмарны — 243 судна из 860 участвовавших в операции «Динамо» — но оставить своих солдат на милость немецких танкистов Англия не могла. Она спасла своих сыновей ценой гибели сотен кораблей и судов — и никому на Острове эта цена не показалась чрезмерной.

Октябрьский и Буденный бросили в Севастополе без надежды на спасение СОРОК ТЫСЯЧ солдат и офицеров.

Они предали их. И им за это ничего не было.

Но это были герои вчерашних дней, 1942 год — время появления во главе советской военной машины настоящих, а не придуманных полководцев, которые, может быть, не умели правильно конспектировать «Капитал» (а может быть, и вообще его не читали), но умели и могли управлять войсками на поле боя так, чтобы добиться победы. И не важно, что при этом у них было сомнительное, с точки зрения коммунистического ортодокса, прошлое (маршал Василевский, например, был царским подполковником, а Рокоссовский перед войной сидел в лубянских подвалах как «враг народа»). Важно, что они умели воевать и могли побеждать врага. Важно, что они умели и хотели сражаться за Отечество.

Тяжелые поражения весны и лета 1942 года окончательно сокрушили в СССР идеологию коммунистического интернационализма. И когда в начале сорок третьего года, в преддверии победы в великом Сталинградском сражении, было принято решение об упразднении в войсках института военных комиссаров — оно стало последним погребальным ударом колокола по интернационал-троцкистской идеологии в Советском Союзе. А роспуск Коминтерна зимой 1943 года лишь подтвердил простую истину — отныне СССР будет вести войну в СВОИХ СОБСТВЕННЫХ НАЦИОНАЛЬНЫХ ИНТЕРЕСАХ, пренебрегая интересами и мирового коммунизма, и мировой вненациональной финансовой олигархии.

19 ноября 1942 года войска Донского и Сталинградского фронтов переходят в наступление и через несколько дней смыкают кольцо окружения 6-й немецкой армии у Калача. Это — перелом в воине, перелом в психологии солдат и офицеров, перелом в мироощущении каждого русского человека, не важно, на фронте или в тылу.

19 ноября 1942 года — это дата, с которой начался отсчет истории Советского Союза как истории великой державы.

19 ноября 1942 года — это день начала национально-освободительной войны советского народа против Германии, закончившейся 2 мая 1945 года капитуляцией берлинского гарнизона.

Победа под Сталинградом, кроме всего прочего, произошла благодаря прочно к этому времени обозначившемуся превосходству РККА над вермахтом в живой силе и технике. В ноябре 1942 года в Красной Армии числилось 390 стрелковых и кавалерийских дивизий, 254 стрелковых, механизированных и танковых бригад (в пересчете на дивизии — еще 127 оных), 17 танковых и механизированных корпусов, 30 укрепленных районов (УР по орудиям и минометам равнялся дивизии, крепко уступая последней в числе солдат и офицеров). Всего на вооружении этих войск было 77 851 орудие и миномет, 7 350 танков и самоходных установок.

Вермахт имел на Восточном фронте 266 дивизий, в которых было 51 680 орудий и минометов и 5 080 танков и штурмовых орудий.

Надо учитывать тот факт, что к ноябрю 1942 года положение немецко-итальянских войск в Африке близилось к катастрофическому финалу, к тому же англичане уже начали пробовать на прочность «Атлантический вал». То, что их рейд на Дьепп окончился большим «пшиком» (из 28 танков «Черчилль» 22 утонуло в полосе прибоя, остальных в упор расстреляла немецкая артиллерия, оставшихся в живых канадских десантников немцы загнали в лагеря), означало лишь то, что они повторят его — но уже совсем в другом составе. Оставалось лишь узнать, когда.

Впрочем, союзники не спешили с «крестовым походом в Европу». Осень сорок второго года — время боев в Северной Африке, начало эпопеи Гуадалканала, время частных (я бы сказал — «учебных») наступлений англо-саксов. Причем желательно против итальянцев и прочих разных войск Виши — с немцами они пока еще весьма и весьма осторожны. Право измотать вермахт, истребить побольше немецких солдат они «благородно» уступили Красной Армии. Что она старательно и делала в течение последующих двадцати шести месяцев.

Я не стану в этой главе подробно описывать ход боевых действий на Восточном фронте начиная с 3 февраля 1943 года и заканчивая 16 апреля 1945 — все и так хорошо осведомлены о нашем победоносном наступлении, иногда — удачном и почти без потерь, чаще — со многими нашими жертвами в людях и кошмарными потерями в технике (операция «Багратион»: немцы — 409 400 солдат и офицеров убитыми, ранеными и пленными, также вермахтом в Белоруссии потеряно 1 800 танков, 730 самолетов, около 3 000 орудий и минометов. РККА — 765 815 человек убитыми и ранеными, 2 967 танков и САУ подбитыми, 822 самолета сбитыми, 2 447 орудий и минометов потерянными). Тем не менее — мы продвигались на Запад, к апрелю 1944 года выйдя на государственную границу с Румынией, к июлю — с бывшей Польшей.

А почему бы нам не продвигаться на Запад? Слава Богу, в 1944 году советская военная промышленность выпустила 2 450 000 винтовок и карабинов, 1 970 000 пистолетов-пулеметов, 439 тысяч пулеметов и 122 тысячи орудий, почти 29 тысяч танков и самоходок, а самое главное — 219 миллионов снарядов и мин.

Да и поставки по ленд-лизу в это время достигли максимума — союзники теперь не жалели грузовиков, самолетов, тушенки и ботинок в оплату за русскую кровь.

И не имело на самом деле уже никакого значения, сражался вермахт доблестно и геройски или бежал в панике (бывало уже по всякому), защищал каждую позицию до последнего солдата или отступал при первых же слухах о русских танках. Просто потому, что с 1943 года мы могли отвечать на каждый немецкий винтовочный выстрел — длинной пулеметной очередью, на каждую немецкую гаубичную гранату — залпом дивизиона, и, теряя в бою два своих танка против одного немецкого, могли считать себя в этом бою победителями.

Просто потому, что смогли выстоять в сорок первом.

Потому, что ОЩУТИЛИ СЕБЯ ЕДИНЫМ НАРОДОМ — в сорок втором.

И потому, что не жалели себя — всю войну.