Шпионский Кёнигсберг: «Волшебный клубок» в Берлине и Москве

Для того чтобы представить, что собой представлял мир международного шпионажа тех лет, будет целесообразно рассказать об одной удивительной истории, трагический финал которой объединил судьбы разных людей.

Несмотря на то, что фактическая сторона этого дела достаточно широко освещалась в послевоенной литературе, дополнение ее рядом неизвестных еще обстоятельств позволяет по-новому взглянуть на обстановку, в которой жили и работали его участники, и понять, насколько узка была сцена, на которой они играли свои роли.

Упоминавшийся ранее сотрудник абвера Рихард Андреас Протце начал свою служебную карьеру еще в годы Первой мировой войны в разведывательном управлении военноморского флота (Marinenachrichtendienst). С 20-х годов он подвизался в абвере, где уже тогда приобрел репутацию высокопрофессионального сотрудника, решавшего наиболее сложные задачи своего ведомства. Коллеги по службе считали его «лисой среди лис», не гнушающимся ничем циником, считавшим человека виновным, даже когда его невиновность была доказана. Эти качества «папаши Рихарда», как его называли в абвере, снискали ему уважение самого адмирала Канариса, с которым его связывали многие «темные дела» прошлого.

В 1933 году Протце удалось завербовать сотрудника польской разведки лейтенанта Гриф-Чайковского, действовавшего под прикрытием посольства Польши в Берлине. Предлогом к установлению агентурных отношений явился якобы «взаимовыгодный обмен разведывательной информацией». Неопытный в делах шпионажа поляк, поначалу рассчитывавший на добросовестность Протце, был в конце концов вынужден поставлять последнему сведения о своих коллегах в посольстве и их работе.

Однажды Гриф-Чайковскому удалось тайно сделать несколько фотоснимков с негативов, сушившихся в специальном помещении резидентуры. Когда фотографии попали к Протце, выяснилось, что это были фотокопии секретных документов 6-го (инспекционного) отдела рейхсвера, в которых содержались сведения о новых разработках бронетанковой техники и планах ее использования. Немцам стало ясно, что польская разведка получила доступ к наиболее охраняемым секретам рейхсвера. Попытки установить источник утечки этих сведений на первых порах ничего не принесли.

После кропотливой работы по установлению польского агента в рейхсвере Протце узнал, что некая танцовщица кабаре Рита Паси как-то обмолвилась, что ее пытались завербовать для работы на польскую разведку. Подробности «вербовки» отсутствовали. Войти в контакт с артисткой для выяснения имеющих отношение к делу обстоятельств было поручено секретарше и одновременно любовнице Протце Гелене Скродзки, которая через некоторое время доложила, что Рита Паси ею завербована для работы на абвер. Выяснилось, что Паси является любовницей известного в аристократических кругах Берлина Юрека фон Наленч-Сосновски. Было известно, что, будучи поляком по происхождению, он в годы Первой мировой войны служил в австро-венгерской армии, а после демобилизации переселился в Германию.

Не имея оперативных и процессуальных возможностей изучения деятельности поляка, Протце был вынужден обратится за помощью к берлинской тайной политической полиции (гестапо), которая постепенно начала устанавливать связи Сосновски.

Взяв последнего в плотную разработку, Протце установил, что поляк обосновался в Берлине после некоей «любовной истории», что ведет типичный для аристократа образ жизни (балы, скачки, приемы), что имеет многочисленные знакомства в высшем берлинском обществе. По мере поступления новых данных Протце все больше и больше убеждался, что Сосновски и является тем неизвестным резидентом польской разведки, за которым он уже давно безуспешно охотился.

Выполняя задание Гелены Скродзки по выявлению новых связей Сосновски, Рита Паси как-то доложила, что среди его знакомых имеются некие Рената фон Нацмер и Ирена фон Йена. Как только Протце услышал эти фамилии, он окончательно утвердился в своих первоначальных подозрениях. Дело в том, что фон Нацмер и была сотрудницей 6-го отдела рейхсвера, ответственной за секретное делопроизводство.

Через некоторое время был установлен агентурный характер контактов фон Сосновски с двумя офицерами германского военного министерства — полковником Биденфуром и лейтенантом Ротлофом, которые также поставляли ему совершенно секретные документы рейхсвера, включая планы развертывания германских сил против Польши.



Конец операции был положен арестом выявленных агентов фон Сосновски. В ходе следствия было установлено, что нанесенный им ущерб обороноспособности Германии с трудом поддается определению. Достаточно сказать, что только за один год в распоряжении польской разведки оказалось около 150 секретных и совершенно секретных документов, отражающих практически все направления работы рейхсвера.

Парадокс заключался в том, что руководители польской разведки, получая в фотокопиях оригинальные документы рейхсвера, не могли поверить в их достоверность. Они считали, что такие ценные материалы просто в принципе не могли стать достоянием польской разведки, а специально сфабрикованы абвером для дезинформационных целей. Сам Сосновски либо сознательно включен в эти акции, либо невольно пошел на поводу у германской разведки.

В ходе судебного разбирательства по делу Сосновски выяснились многие подробности его вербовочной деятельности. В частности, было установлено, что вербовочную разработку молодых женщин, имеющих доступ к секретным материалам, он начинал с установления с ними интимных отношений, что, по мнению фон Сосновски, должно было упрочить мотивацию секретного сотрудничества.

Однако его же дело показало, что у этой практики есть и обратная сторона: женщины, испытывая личные привязанности, подвержены и другим чувствам, которые не способствуют их деятельности в качестве агентов спецслужб, — ревность, зависть и т.д., что и послужило предпосылкой к трагической развязке. Например, активная работа Риты Паси на абвер по делу фон Сосновски объяснялась мотивом ревности и «комплексом брошенной любовницы».

Активную помощь Сосновски в работе оказывала еще одна представительница берлинского «бомонда» — Бенита фон Фалькенгейм, исполнявшая обязанности «наводчицы» и вербовщика.

Основной этап истории польского офицера закончился в берлинской тюрьме Плетцензее, где на его глазах были казнены путем обезглавливания фон Фалькенгейм и фон Нацмер, причем о показательной экзекуции распорядился лично Гитлер. Фрейляйн фон Йена была приговорена к пожизненному заключению. Однако имеются основания утверждать, что она вскоре была освобождена из заключения под обязательство работать на германские спецслужбы.

Известно, что после ареста Сосновски часть его агентов осталась неразоблаченной. Уже после оккупации Польши и захвата немцами архивов польской разведки стали ясны истинные масштабы польской инфильтрации в жизненно важные для Рейха объекты. Например, выяснилось, что одним из агентов Сосновски был руководящий сотрудник абвера Гюнтер Рудольф (по другим данным, Рудлофф), покончивший жизнь самоубийством под угрозой суда за измену.

Просидев некоторое время в тюрьме, фон Сосновски, по личной инициативе адмирала Канариса, был обменен на ряд ценных агентов абвера, ранее захваченных польской контрразведкой. Но в Польше ему не были уготованы почет и уважение. Он просто сменил берлинскую тюрьму на львовскую, где и отбывал заключение вплоть до сентября 1939 года. Польская разведка обвинила Сосновски в превышении полномочий, неправомерном расходовании денежных средств резидентуры и утрате ценной агентуры.

Дело Сосновски послужило катализатором кадровых изменений в системе польских спецслужб. После изучения обстоятельств берлинских провалов председатель созданной комиссии по работе польской разведки генерал Тадеуш Кутшеба довел до командования Войска Польского свои выводы. В связи с многочисленными выявленными недостатками своих постов лишились: начальник Второго отдела Геншатба полковник Пельчинский, начальник отдела разведки Майер, начальник отдела контрразведки майор Шалиньский, начальник реферата «Запад» информационного отдела майор Свитковский.

Долгое время дальнейшая судьба Сосновски была неизвестна. Большинство исследователей считало, что бывший резидент польской разведки сгинул в пламени войны. Однако волей случая ему удалось на короткое время выйти из небытия. Но об этом — позже...

В поле зрения советской внешней разведки (ИНО ГУГБ) Рихард Протце попал достаточно давно, как один из наиболее активных сотрудников абвера. Возле него постоянно «отирались» либо агенты советской разведки, либо объекты ее разработки. В 1932 году резидент ИНО в Берлине Б. Берман предложил Центру через нелегального сотрудника Силли и его агентуру взять Протце в вербовочную разработку, причем выход на него планировалось осуществить по рекомендательному письму бывшего заместителя резидента советской военной разведки в Вене Василя Дидушка. Берману было известно, что до своего отъезда в Москву в 1932 году Дидушек поддерживал оперативный контакт с Протце.

Вначале руководитель иностранного отдела ОГПУ Артузов был склонен санкционировать операцию по вербовке Протце, но после ознакомления с деталями отношений Дидушка и Протце категорически отказал. Более того, в ходе разбирательства в Москве выяснилось, что в деятельности резидентуры советской военной разведки в Германии имеются серьезные недостатки, послужившие основанием для обращения Артузова в ЦК (к Сталину).

Ответ Артузова на запрос берлинской резидентуры гласил: «Представленная нами в высшие политические инстанции справка по делу Дидушка получила движение, и военные соседи (Разведывательное управление РККА) имели там серьезный разговор и о методах работы, и порядке информации нас (так в тексте) о своих делах... Учитывая это обстоятельство, мы пересмотрели наше решение в отношении Протце и в вопросе восстановления связи с Дидушком. Считаю это нецелесообразным. Протце и Дидушек в дальнейшем могут быть только объектом наших разработок». Последняя фраза означала, что впредь ни Протце, ни Дидушек не могут использоваться в интересах советской внешней разведки.

Возможно, разбирательство с «делом Дидушка» было начато после того, как от агента советской разведки в гестапо Вильгельма Лемана (А/201, Брайтенбаха) была получена информация, что германские спецслужбы имеют в аппарате военной разведки РККА своего источника.

В ходе следствия выяснились некоторые интересные обстоятельства. Так, Дидушек утверждал, что Протце в 1931 году фактически им (Дидушком) был завербован для работы на советскую военную разведку. Предоставляемая Протце информация в основном носила военный характер, за которую он регулярно получал денежное вознаграждение. Однажды Протце даже якобы ознакомил Дидушка с картотекой иностранной агентуры, выявленной германскими контрразведывательными органами. Более того, Дидушек утверждал, что только благодаря помощи Протце удалось освободить из заключения резидента Разведывательного управления РККА Басова (Яна Аболтыня) и четырех его агентов, задержанных в 1932 году в Австрии. Последний факт позже нашел свое подтверждение.

7 июня 1933 года начальник Разведывательного управления РККА Берзин направил Артузову личное послание, в котором указывал, что после отъезда Дидушка абвер изыскивает возможности возобновления негласных контактов с представителями советской разведки «для устранения трений и предотвращения препятствий». Далее отмечалось, что интерес германской разведки обусловлен ухудшением германо-польских отношений и желанием получать дополнительную информацию о военном потенциале Польши. Берзин сделал оговорку, что он дал распоряжение своему аппарату категорически избегать контактов с германской разведкой для предотвращения ее проникновения в агентурную сеть советской военной разведки.

Следуя распоряжению Артузова, берлинская резидентура окончательно отказалась от планов привлечения Протце к сотрудничеству и пошла другим путем, решая задачи по проникновению в абвер. Сотруднику нелегального аппарата Силли несколько позже удалось завербовать агента абвера Гесслинга и подчиненного Протце майора Вера. Причем о профессионализме советских разведчиков свидетельствует то обстоятельство, что они заранее предвидели ненадежность Вера, который действительно доложил Протце о своей «вербовке русскими». Они смогли обезопасить себя от неприятностей в дальнейшем. Немцам так и не удалось выяснить даже настоящее имя вербовщика.

В сентябре 1939 года в ходе фильтрации подозрительного контингента, отбывающего наказание в польских тюрьмах, советскими контрразведчиками был обнаружен бывший резидент польской разведки Юрек фон Сосновски и немедленно направлен на Лубянку. По инициативе П.А. Судоплатова, считавшего возможным привлечения Сосновски к сотрудничеству с советской разведкой, во внутренней тюрьме НКВД начались его допросы. Советской разведке было известно, что, несмотря на ликвидацию нелегальной резидентуры Сосновски, часть его агентуры осталась неразоблаченной, и именно эта часть представляла особый интерес для советских разведчиков.

На все вопросы о характере своей работы в Берлине Сосновски отвечать отказывался. Тогда было принято решение об использовании в ходе допросов материалов его разработки гестапо. У советской внешней разведки была эта уникальная возможность, которую ей предоставил агент берлинской резидентуры ИНО, работавший в гестапо. Но это был не гауптштурмфюрер СС, начальник одного из рефератов Вильгельм Леман. Во «внешней службе» гестапо, выполнявшей функции наружного наблюдения, работал другой советский агент по фамилии Лика, скрытый под псевдонимом «Папаша». Он-то и передал советской разведке весь объем доступной ему информации о деятельности тайной государственной полиции, включая разработку Сосновски.

Вот как описывала в своих воспоминаниях бывший сотрудник ИНО Зоя Ивановна Воскресенская допросы Сосновски: «— Скажите, как вам удалось завербовать жену ответственного работника министерства иностранных дел и заставить ее передавать вам для перефотографирования секретные документы мужа?

— Прошу прощения, но, увы, я этого уже не помню.

Присутствующий здесь же Василий Михайлович Зарубин говорит:

— Могу вам напомнить. Это была довольно хитрая операция. Вы дали объявление в газету: молодой, обаятельный, эрудированный иностранец желает познакомиться с дамой, владеющей французским, английским и другими европейскими языками, с целью приятного времяпрепровождения. Вы получили массу откликов и остановились именно на ней, выяснив, что ее муж, престарелый дипломат, не удовлетворяет ее интеллектуальных и иных потребностей. Вы предложили встретиться с ней, для чего использовали “линкольн”, который стоял в боксе у Вайсензее.

У Сосновски округлились глаза...

— Да, все это было именно так...»

В таком порядке в дальнейшем и проводились допросы Сосновски. Когда он, ссылаясь на свою забывчивость, отказывался отвечать на поставленные вопросы, следовали взятые из досье гестапо пояснения. Убедившись в том, что от сотрудников советской разведки ничего не скроешь, Сосновски дал исчерпывающие показания о своей прошлой деятельности в Берлине.

Дальнейшая его судьба достоверно неизвестна. По некоторым данным, Сосновски умер в 1942 году в одном из советских лагерей.

А как сложились судьбы других участников этой запутанной истории? Агент-неудачник абвера Гриф-Чайковский после своего разоблачения был казнен за измену. Протце дожил до преклонного возраста и умер уже после войны. Заместитель резидента военной разведки в Вене Василь Дидушек в 1937 году был расстрелян.