Мария Магдалина: осуждение еретиков

Хотя тексты Наг-Хаммади были найдены только в 1945 го­лу, в начале христианской эры таких текстов было много, и все они были объявлены Отцами Церкви еретическими в середине II века.

Приблизительно в 180 году епископ Лиона Ириней написал гневную пятитомную проповедь с нападками на эти книги, обещая, что: «...выставит напоказ мнение тех, кто теперь учит ереси... покажет, насколько абсурдны и несостоятельны их заявления, не соответствующие истине... Я сделаю это так... что вы сможете уговорить всех тex, с кем связаны, бежать от этой пучины сумасшествия и поношения Христа».

Элен Пагельс указывает, что «особо он разоблачает знаменитое «Евангелие истины» как полное богохульства», и спрашивает: «Не пишет ли Ириней о том самом «Евангелии истины», что было найдено в Наг-Хамма­ди». Была ли находка 1945 года копией рукописи, кото­рая имела широкое хождение в христианском мире в первого века первого тысячелетия, а может быть, даже оригиналом, спрятанным еретиками из опасения, что их священные книги будут уничтожены тем же пламенем, которое пожирало их плоть? В принципе это особого шачения не имеет, поскольку один из вариантов такой рукописи был известен со II века, даже тогда вызывая такую же реакцию церковных ортодоксов, что и сейчас.

Проблема Церкви и веками длящегося сговора для со­здания собственного образа Иисуса заключается в том, что никто не знает, сколько гностических Евангелий имеется в мире и когда материалы особой разрушитель­ной силы появятся на сцене, подобно привидению на балу. И хотя многие из этих Евангелий сохранились толь­ко во фрагментах или же написаны в стиле причудливом и непроницаемо туманном, многие имеют право на рав­ную с Евангелиями Нового Завета аутентичность — ка­кова бы она ни была, — хотя, как правило, под этим под­разумевается, что они были созданы во времена и в мес­тах, достаточно близких ко времени и месту миссии Иисуса и придерживаются достаточно серьезного стиля, подобного евангельскому.

Однако есть и различия. Новозаветные Евангелия имеют тенденцию к более или менее хронологически упорядоченному рассказу о жизни Иисуса, с изложением его учения через притчи и описание сотворенных им чу­дес. Гностические Евангелия в большей степени озабоче­ны духовным посланием, знанием, предназначенным для «внутреннего круга», зачастую тайным, и вопросами усо­вершенствования души человеческой. Новый Завет про­поведует открытое христианство без секретов и тайн (хотя и имеются намеки на частные ритуалы в Вифании, во всяком случае, различные святые и мистики за годы толкования привнесли такие элементы). Гностический вариант получившей широкое признания религии, в сущ­ности своей, основан на серии посвящений, на оккультной иерархии, концепция которой заключается в том, что величайшие секреты поверяются только тем, кто доказал, что достоин их, — как в более поздней катарской рели­гии. Религия Нового Завета, в основном экзотерическая, религия для масс, а гностики оберегали эзотерическую природу своей веры и относительную исключительность посвященных. Обе группы, разумеется, верили, что они единственные, кто следуют истинному учению Иисуса, что, как это ни парадоксально, было и в том и в другом случае правдой. Взятые вместе канонические и гностические Евангелия соответствуют публично проповедовавшемуся и тайному учению Иисуса. В «запрещенных» текстах особый упор делается на тайном посвящении в своего рода школу таинств, которое было связано с каким-то сексуальным обрядом. В любом случае, то, что делало Магда­лину выдающейся фигурой, должно было быть подавлено.

Есть еще одно принципиальное различие между дву­мя системами: библейская религия, будучи по проис­хождению еврейской, отличается доминированием мужского начала, и, следовательно, религией победившей, а более космополитическая гностическая — многие были египтянами или африканцами — была эгалитарной с жен­щинами в роли проповедниц, пророчиц и даже креститгельниц. (Многие из них славились своими пророчест­вами, говорили страстно и цветисто, когда в них вселялся дух, приблизительно так, как говорят сегодняшние про­поведники-евангелисты. Обычная Церковь была немало этим раздражена, в чем ей можно только посочувствовать.) Отец Церкви и теолог Тертуллиан, который пос­тавил перед собой задачу вернуть африканских гности­ков на прямой и узкий путь ортодоксального христианства, писал:

«Эти самые женщины еретиков, как тщеславны они! Ведь они достаточно храбры, чтобы учить, спорить, совершать обряд изгнания бесов, лечить — и даже крестить». Две системы могли с переменным успехом вести спор о многих различиях в догме, при этом и отступать, и добиваться уступок, но вопрос о женщи­нах-священниках был абсолютно принципиальным, пос­кольку содержал в себе угрозу расцветающей Римской церкви — и до сих пор таким остается.

Причина такой открытости гностиков по отношению к женщинам заключалась в том, что, в целом, еретики были склонны верить как в женскую, так и в мужскую бо­жественность (хотя здесь следует быть осторожным, по­тому что некоторые гностики были столь же яростно на­строены против женщин, как и основная Церковь). Элен Пагельс пишет:

«...несколько групп гностиков считали божественную Мать частью супружеской пары. Валентин, учитель и поэт, начинает с предисловия, что Бога в силу сути его описать невозможно. Но он вообразил себе боже­ственное как диаду (двойственность), состоящую, с одной стороны, из Невыразимого, Бездны, Первоотца, а с другой — из Добродетели, Молчания, Матки и «Матери всего».

Она продолжает: «Валентин считал, что Молчание есть уместное дополнение Отца, будучи женского рода, а Отец — мужского на основе рода соответствующих слов в греческом языке». Но корень здесь, конечно, го­раздо глубже, чем только грамматика: «Он описывает дальше, как Молчание принимает, как в матку, семя невыразимого Источника, отсюда она приносит всю эманацию божественных существ, сгруппированных в гар­моничных парах мужской и женской энергии».

Хотя гностики создали фантастически сложную и странную космологию и иерархию ангелов — что регу­лярно подвергалось высмеиванию, поскольку, когда гнос­тики говорили глупости, это были запредельные глупос­ти, но была в них какая-то простота. Веря, что они получили мандат от самого Иисуса, они старались сохра­нить духовное равенство женщин, зачастую открыто в пику ранней Римской церкви.

Гностики (сознательно или нет) поддерживали женские начала — видимо, превозносили те качества, которые Польше ассоциируются с женщинами, чем с мужчинами. Великий психоаналитик Карл Густав Юнг верил, что это имело большое значение, поскольку они выражали «другую сторону ума», поощряя спонтанные и эмоциональ­ные реакции на жизненные ситуации, которые традици­онные христиане старались подавить.

В недавно обработанном тексте Наг-Хаммади «Trimorphic Protennoia» (Тройная формулировка Пер­вичной мысли), божественная женская фигура говорит:

«Я голос. Это я, кто говорит с каждым созданием... Теперь я пришла второй раз в облике женском и гово­рила с ними... Я выявила себя в мысли о подобии моего мужского начала.

[…]

Я двуполая. Я и Мать, и Отец, поскольку я совокупля­юсь сама с собой... и с теми, кто любит меня... Я Мат­ка, которая придает форму всему... Я Мейротея, слава Матери».

По двум причинам кажется странным, что произвело какой фурор недавнее принятие в некоторых англичанских конгрегациях правила использования «полного языка», что подразумевает, например, такую молитву: «Святой Дух будет находиться среди нас и мы можем распознать Ее присутствие и работать вместе с Ней»: первое, это вряд ли можно назвать новым подходом, поскольку гностики использовали «полный» язык почти 10000 лет назад, и, кроме того, Святой Дух должен быть женского рода.

Многие из гностических текстов, строго говоря, не являются Евангелиями, но поэмами и гимнами — даже магическими заклинаниями: все они в своем уникальном стиле являются выражением глубочайших эмоций и ду­ховности, прочувствованных сердцем. Одна из поэм «Совершенное сознание» содержит странно волную­щую декларацию женской силы:

«Я первая и последняя. Меня чествуют и презирают. Я проститутка и святая. Я жена и девственница. Я (мать) и дочь. Меня зовут Софией (мудростью) греки и Гносисом (знанием) иностранцы. Я та, чей образ велик в Египте, и я та, образа которой нет у иностранцев. Я есть она, чья свадьба грандиозна, и я не взяла себе мужа... Я знание и невежество... Я бесстыдна; Я стыдлива. Я сила, и я страх... Я глупа, и я мудра... я безбожна, и я та, чей Бог велик».

Здесь выражена вся парадоксальная натура Первич­ной богини и суть самой эмоции, это праздник иррацио­нального и противоречивого и приглашение к интел­лектуально невозможному, как в дорогу к Богу. Здесь имеется также заявление о важности женского в Егип­те — «Я та, чей образ велик в Египте, и я та, образа кото­рой нет у иностранцев». В Египте концепция могущест­венной женщины процветала как нигде в мире того времени, — но, как всегда, среди людей обеспеченных. Была ли она из Таричеи, Магнолума или еще из какого- то более далекого города, но независимая Магдалина, привыкшая к египетской открытости, должна была ис­пытывать огромные трудности с ограниченными и реак­ционными галилеянами.Гностики использовали парадоксальную метафору в ви­де одного из наиболее неприятных символов — физическую форму гермафродита, имеющего оба набора сексуальных особенностей в одном теле, представляя божественный союз Бога с посвященным, а также соединение в одной шчпости разделенных «я» — равных, но противополож­ных полов. Гермафродит для гностиков и для других еретических групп, таких как более серьезные и мистические алхимики, представлял собой не более и не менее как человеческое совершенство.

Разве это совпадение, что ум Леонардо не оставляли гермафродиты и его блокнот наполднен соответствующими зарисовками? Как мы убедились, но едва прикрытым образам и символам картин, Леонардо да Винчи не испытывал по отношению к Святому семейству ничего, кроме презрения, избрав объектом особенно злобных нападок Деву Марию — однако, как кажется, с великим уважением относился к Марии Магдалине и Иоанну Крестителю. Возможно, Леонардо имел доступ к каким-то древним гностическим текстам или, ни меньшей мере, к тайным преданиям (хотя, несомненно, постарался навести на них собственный глянец). Интересно, что на плакате французских розенкрейцеров Леонардо изображен как «Хранитель Грааля», то есть хранитель священных тайн еретиков. Что знал Леонардо о наследия гностиков? Как он узнал, что Мария Магдалина была не просто «koinonos» Иисуса — кстати, слово мужского рода — но также и его «правой рукой»? Вопрос связан с собственной силой Марии Магдалины и подразумевает вероятность того, что великие — и подлинные — секреты выжили в Европе в еретическом подполье.

Проект Тайны веков копит на мощный компьютер! Есть желание помочь? Жми!

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Решите пример *