Звезда атамана Денисова: повержение Праги

Звезда атамана Денисова: повержение Праги

Печали Варшавы

После уничтожения корпуса Костюшко, русские войска тронулись к тревожно затаившейся Праге, этому предместью Варшавы. Подполковник Андриан Денисов вел шесть казачьих полков. Он получил приказ с полком пробираться по берегу Вислы. Направленный им вперед отряд сотника Плетнева, из пятидесяти казаков, наткнулся на два польских эскадрона, с ходу опрокинул их и более семидесяти человек взял в плен. Денисов подкрепил Плетнева еще двадцатью казаками и приказал продолжать преследование. При Карачеве Плетнев опять атаковал неприятеля, выгнал из местечка, но сам получил пулю в грудь и скончался.

Денисов вступил ночью в Карачево, идя на Колыбель. Заупрямившиеся жители Карачево молчали и никак не хотели показать им дорогу. Ни просьбы, даже плети не действовали.

Денисов нарочито собрал всех женщин, и объявил, что если поселяне не укажут путь на Колыбель, то тотчас вспыхнет со всеми хатами, добром и скотиной их местечко Карачево. Вокруг угрожающе высились казаки с пылающими в кромешной тьме факелами. Только тогда жители упали на колени, и, впившись глазами в казаков, заголосили, что они бояться мести повстанцев, а та треклятая Колыбель не далее, как в 15-и верстах и дали проводника, с чем казаки благополучно и ушли.

Между тем Суворов, гоня поляков от Вильны и Гродно к Варшаве, присоединил к себе корпуса генералов Ферзена и Денисова, и подступил к Праге. Вооруженные силы повстанцев поспешно вошли в Прагу, мощно укрепленную по указанию Костюшко рвом, валом, бастионами и рядами волчьих ям с заостренными кольями. До тридцати тысяч войска собралось здесь под прикрытием более ста орудий. Сила огромная!

Рано на заре, только прокукарекали петухи, Суворов двинул войска на штурм. Казачьи полки приготовились к бою, стоя за регулярными войсками, вне досягаемости картечных и ружейных выстрелов.

Андриан Денисов с полком находился в шестой колонне генерала Тормасова. Под градом ядер, картечи и пуль шли атакующие колонны, поражая и пленяя неприятеля.… Каждый шаг земли брался с кровью.

Скажу, что описание штурма Праги советские ученые мужи стыдливо обходили стороной, чтобы не показывать ужасную ярость русских, и тем самым грешили против исторической правды. А польские же, напротив, расписывали всеми красками зверства русских, нагнетая и разжигая национальную злость и обиду. А дело было так, как рассказывает без утайки, и в дополнение к воспоминаниям Денисова, очевидец и участник штурма генерал фон Клюге (Клугин).

Итак, русские пошли на приступ. Грохотала канонада.

«Вдруг в средней колонне раздался крик: «Вперед! Ура!». Все войско повторило это восклицание и бросилось в ров и на укрепления. Ружейный огонь запылал по всей линии, и свист пуль слился в один вой. Мы пробирались по телам убитых и, не останавливаясь ни на минуту, взобрались на окопы. Тут началась резня. Дрались штыками, прикладами, саблями, кинжалами, ножами – даже грызлись!

Лишь только мы влезли в окопы, бывшие против нас поляки, дав залп из ружей, бросились в наши ряды. Один польский дюжий монах, весь облитый кровью, схватил в охапку капитана моего батальона и вырвал у него зубами часть щеки. Я успел в пору свалить монаха, вонзив ему в бок шпагу по эфес. Человек двадцать охотников бросились на нас с топорами, и пока их подняли на штыки, они изрубили много наших. Мало сказать, что дрались с ожесточением, нет – дрались с остервенением и без всякой пощады. Нам невозможно было сохранить порядок, и мы держались плотными толпами.

В некоторых бастионах поляки заперлись, окружив себя пушками. Мне велено было атаковать один из этих бастионов. Выдержав картечный огонь из четырех орудий, мой батальон бросился в штыки на пушки и на засевших в бастионе поляков. Горестное зрелище поразило меня при первом шаге!.. Польский генерал Ясинский, храбрый и умный, поэт и мечтатель, которого я встречал в варшавских обществах и любил, – лежал окровавленный на пушке. Он не хотел просить пощады и выстрелил из пистолета в моих гренадеров, которым я велел поднять его… Его закололи на пушке. Ни одна живая душа не осталась в бастионе – всех поляков перекололи…

Та же участь постигла всех оставшихся в укреплениях, и мы, построившись, пошли за бегущими на главную площадь. В нас стреляли из окон домов и с крыш, и наши солдаты, врываясь в дома, умерщвляли всех, кто им попадался… Ожесточение и жажда мести дошли до высочайшей степени… офицеры были уже не в силах прекратить кровопролитие… Жители Праги, старики, женщины, дети, бежали толпами перед нами к мосту, куда стремились также и спасшиеся от наших штыков защитники укреплений, – и

вдруг раздались страшные вопли в бегущих толпах, потом взвился дым, и показалось пламя… Один из наших отрядов, посланный по берегу Вислы, ворвался в окопы, зажег мост на Висле и отрезал бегущим отступление… В ту же самую минуту раздался ужасный треск, земля поколебалась, и дневной свет померк от дыма и пыли… пороховой магазин взлетел в воздух… Прагу подожгли с четырех концов, и пламя быстро разлилось по деревянным строениям. Вокруг нас были трупы, кровь и огонь…

У моста началась снова резня. Наши солдаты стреляли в толпы, не разбирая никого, – и пронзительный крик женщин, вопли детей, наводили ужас на душу. Справедливо говорят, что пролитая человеческая кровь возбуждает род опьянения. Ожесточенные наши солдаты в каждом живом существе видели губителя наших во время восстания в Варшаве. «Нет никому пардона!» – кричали наши солдаты и умерщвляли всех, не различая ни лет, ни пола…

Несколько сот поляков успели спастись на мосту. Тысячи две утонуло, бросившись в Вислу, чтоб переплыть. Взято в плен до полутора тысяч человек, между которыми было множество офицеров, несколько генералов и полковников. Большого труда стоило русским офицерам спасти этих несчастных от мщения наших солдат.

В пять часов утра мы пошли на штурм, а в девять уже не было ни польского войска, защищавшего Прагу, ни самой Праги, ни ее жителей… В четыре часа времени совершилась самая ужасная месть за избиение наших в Варшаве».

Глубоко верующие видели в сем скрытый божественный смысл и, раскрыв Библию, вспоминали ветхозаветный закон «око за око, зуб за зуб; как он сделал повреждение на теле человека, так и ему должно сделать». Иные же расправу над беззащитными людьми сравнивали с избиением младенцев, другие же говорили, что и русские и польские страдальцы, прошли каждые своим крестным путем едино, на Голгофу…

Заметим, что перед штурмом всем был зачитан приказ Суворова, в коем говорилось также: « в дома не забегать, просящих пощады щадить, безоружных не убивать, с бабами не воевать, малолетков не трогать. Кого убьют – царствие небесное; живым – слава, слава, слава!». На деле выходило вовсе не так, да и ранее Суворов заявлял в своей «Науке побеждать», заучиваемой солдатами наизусть: «Возьмешь лагерь – все твое, возьмешь крепость – все твое!». Вспомним Измаил.

Генерал Федор Денисов во время штурма брал жестким приступом несколько удаленное от Праги укрепление, защищаемое с одной стороны болотом, а с другой рекой Вислой.

Когда колонна генерала А. П. Тормасова преодолела вал, ворвалась в укрепление и обезоружила защищавших его поляков, Андриан Денисов, с согласия Тормасова, поспешил на помощь дяде в тыл неприятеля.

На марше он увидел в лесу, закрывающем от них неприятеля, столбом поднимавшуюся и приближавшуюся пыль. Тогда остановил полк, изготовил казаков лавою и пошел малою рысью. Навстречу им вырвалась вчетверо сильнее польская конница и в миг стала фронтом. Видя такое неравенство, Денисов не решился атаковать, а чтобы выиграть время и прощупать противника, предложил ему сдаться. В ответ получил шквал выстрелов. Тогда он рискнул – и решительным голосом послал полк вперед. В атаку!

А теперь предоставим слово самому Денисову. «Не успел выговорить я приказ, как все казаки с громким криком «Ги!» пустились на удар. Казак Быкадоров, – об отличной храбрости которого и прежде в сей моей истории описано, – в это время было ему вверено полковое, с изображением Божьей матери, знамя, которое, преклоняя, полетел вперед и от всех казаков отдалился саженей на 15, несся в середину неприятеля, так, что изумил и остановил меня. Польская кавалерия произвела сильную пальбу; пыль и дым закрыли от глаз моих все действия. Я скачу к неприятельскому флангу и слышу того же Быкадорова голос: «Коли, ребятушки, коли!» обскакиваю с фланга, соединяюсь с полком и сим ободрив казаков, атакуем неприятеля с тылу, опрокидываем и близ самой Праги, против Варшавы, вгоняем в речку Вислу.



Передние пустились вплавь через реку и все тонули, задних убивали казаки. Я кричал, чтоб первые сдавались, а последние перестали убивать, но страх и замешательство препятствовали слышать меня. Я въехал в реку, схватил за перевязь одного польского офицера и приказал кричать своим, чтоб сдавались, который хоть от страха трясся, но уразумел и исполнил. Ближайшие к нему в минуту соскочили с лошадей; другие, увидя сие, тоже сделали; стоя некоторые по шею в воде, просили пардону, и казаки перестали убивать, гнали их из воды, отбирали лошадей и деньги». Таковы

были жесткие реалии тех войн.

Тут подоспел к Андриану Денисову подполковник Иван Краснов с полком. Сей храбрец при взятии Праги с добровольцами, первый вскочил на вал и отбил у неприятеля пушку. Сейчас под сильным артиллерийским огнем, он вновь ринулся с полком к Висле, произвел панику среди неприятельских скопищ, обратил их в бегство, и, преследуя, захватил 48 орудий. За проявленное геройство Краснов получил орден св. Георгия 4-ой степени и чин полковника.

Храбростью отличился прославленный в боях с турками, а теперь с поляками Петр Матвеевич Греков, который был ранен пулею в руку, а за отбитие пушки был награжден орденом св. Георгия 4-ой степени. Донской полковник Дмитрий Евдокимович Греков, имея на мундире Золотую медаль с портретом Екатерины II, дополнил ее орденом св. Георгия 4-ой степени. Он станет генерал-майором, и мы встретимся с ним в 1812 году.

В этом штурме показали личное мужество земляки нашего героя из станицы Пятиизбянской. Упомянутый родственник Андриана Карповича секунд – майор Василий Денисов, (будущий генерал-майор), получил орден св. Георгия 4-ой степени за мужество при атаке пехоты, он прорвался на вал и отбил пушку. За доблесть заблистал орден на мундире полковника Василия Попова. Премьер-майору Панкратию Бузину этот орден был выдан за храбрость, проявленную при взятии двух пушек и трехсот(!) пленных.

А что же Емельян Астахов, проявивший храбрость в турецкой и польской кампаниях?

Он «пользовался уважением и расположением самого бессмертного Суворова, который не раз, при особо знаменательных для Астахова днях, посещал его квартиру и в Турции и в Польше», – и его произведут в чин подполковника. Это лишь некоторые боевые товарищи Андриана Денисова.

Приступ обреченной Праги, слава Богу, заканчивается. На окровавленном берегу Вислы он узнал, что дядя, генерал Федор Денисов, командуя корпусом, отважно преодолел все препятствия, завладел всеми укреплениями, и кто из поляков остался жив, обратил в пленных. Тогда Андриан Карпович, шедший ему на помощь, вернулся с казаками в лагерь. Он тоже был отмечен похвальной наградой – золотой шашкой с надписью «За храбрость».

Впоследствии Андриан Карпович, вспоминая гибель множества жителей Праги, задумывался, почему же польское командование, готовя не один месяц Прагу к обороне, не переправило мирных жителей по мосту на другой берег в Варшаву, а подставило их под штыки и выстрелы атакующих солдат.

Увы, уроки истории повторятся. Во второй мировой войне под бомбами и снарядами фашистов в осажденном и обугленном Сталинграде погибли десятки тысяч невинных женщин, детей и стариков, не вывезенных своевременно за Волгу из-за амбициозности и ротозейства советских властей. И разве эти прискорбные случаи наплевательского отношения к своему народу единичны?!

Военачальник Андриан Денисов, как и другие командиры, видел, что в Праге повстанцы потерпели сокрушительный разгром, от которого оправиться было просто невозможно. При штурме полегло тринадцать с половиной тысяч польских солдат, под развалинами упокоились четыре генерала. В плен попали три генерала, более четырех тысяч офицеров и четырнадцать тысяч(!) рядовых. Победители взяли множество знамен и более сотни орудий.

Суворов признавался, что редко видел столь блистательную победу, и что эта баталия подобна измаильской.

Велики ли были потери русских? Нет, малы. Убито 580 человек и ранено около тысячи. Хотя в приступе было задействовано более двадцати тысяч наступающих.

Андриан Карпович на следующий день вместе с командирами наблюдал прибытие трепещущей депутации из Варшавы. Он понимал, что Суворов решил убедить неугомонных поляков ужасной картиной боя, склонить к замирению и избежать ненужных потерь.

«Щадя кровь человеческую и желая победить поляков ужасами войны, Суворов не велел хоронить убитых, дал приказание, чтобы войска находились в готовности. Депутаты проходили в ставку русского военачальника по грудам тел, среди грозного вооружения и дымящихся развалин. Суворов вышел к ним в куртке, без орденов, в каске, с саблею; сбросив последнюю, произнеся: «Мир, тишина и спокойствие!» – и с этими словами обнял представителей народа, целовавших его колена», повествует российский историк Бантыш-Каменский.

При вступлении русских войск с распущенными знаменами и музыкой в капитулировавшую Варшаву Суворов отдал необычный приказ: если станут стрелять из домов, на них не отвечать. Однако вооруженных эксцессов не произошло, полководец получил от магистрата ключи от города. Варшава была спасена Суворовым от разрушения. О взятии Варшавы он донес императрице тремя словами: «Ура, Варшава наша». На что Екатерина II ответила ему: «Ура, фельдмаршал Суворов». Мерцающий в недосягаемой выси этот высочайший чин стал принадлежать Суворову. Навечно.

В подтверждение миролюбия Суворов отпустил на свободу пятьсот плененных офицеров и освободил свыше шести тысяч захваченных повстанцев. Андриан Карпович оглашал в полках предписание Суворова, чтобы с бывшими участниками мятежа «поступать весьма ласково и дружелюбно».

Казаки и солдаты видели, как толпы отвоевавших свое повстанцев приходили к русским военачальникам за паспортами, чтобы вернутся к семьям и мирной жизни. А к наступлению декабрьских холодов 29 тысяч мужчин, возвратились с паспортами к своим семейным очагам. «Хвала святой Марии!», – крестились их жены и матери. Эти добрые события умиротворяюще подействовали на польское население.

Ватаги польских отрядов рыскали вокруг замирившейся Варшавы. Суворов отдал приказание генералам Денисову и Ферзену, кто из бунтовщиков сдастся добровольно, поступать с ними дружелюбно, а сопротивляющихся настигать и истреблять подчистую, без остатка.

Тогда во мраке октябрьской ночи колонна Федора Денисова занимает деревню Яссы. Не взирая на яростный огонь неприятельской артиллерии, овладевает двумя батареями, преследует бегущих, завладевает шестнадцатью орудиями, берет в плен свыше тысячи мятежников.

А о дерзком пленении Федором Денисовым польского генерала Вавржецкого долго ходили исторические анекдоты.

Пленение генерала Вавржецкого

На место главнокомандующего, после пленения Костюшко, стал один из вождей восстания генерал Вавржецкий. Однако, как он грустно замечает в своих мемуарах: «Ни в ком не видно было духа революции».

Вавржецкий отличился тем, что по его приказу артиллерия расстреляла мирную толпу жителей, которые начали чинить сгоревший мост через Вислу, желая мирной сдачи города частям Суворова. Он покинул Варшаву ночью, как раз накануне вступления русских войск, не забыв прихватить с собой слитки золота на 157 тысяч злотых. Глухо стуча копытами, уносился отряд его во мрак и неизвестность октябрьской ночи.

Корпус генерала Федора Денисова с казачьими полками, включая полк Андриана Денисова, был Суворовым послан вверх по Висле. Целью имел отражение ударов на Варшаву оставшихся шаек повстанцев, а, главное, преследование Вавржецкого, собравшего многотысячный корпус.

Холодало. На пожухлой траве по утрам выступал иней, по слякотной земле хлюпали копыта лошадей. Переправляясь на другой берег Вислы фыркали в воде кони, покряхтывали плывшие казаки. Генерал Денисов переправился в другом месте. Полк Андриана Денисова и другие казачьи полки, были подчинены Ивану Краснову.

Выяснилось, что в местечке Гуры притаился с отрядом из пехоты, кавалерии и артиллерии генерал Вавржецкий. Из шляхетской мелкоты да сброда он набрал войско в 27 тысяч человек. Вавржецкий потребовал через своего посланника немедленного возвращения казаков за Вислу, или им всем будет худо: «Пся, крев!».

От неожиданности даже видавший виды Краснов заколебался, как ему поступить? Хотя он был старше Денисова лет на десять. Полковые начальники убедили его передать командование более решительному Андриану Денисову, а самому отправиться вниз по Висле. Тот согласился.

Андриан Карпович вспоминает, что: «Решился я исполнить честь, веру и любовь к престолу и отечеству». Он применил военную хитрость. Начал и затянул с Вавржецким мирные переговоры, а тем временем, не имея достаточных людей для нападения на вооруженный корпус поляков, послал галопом верховых за подмогой к генералу Денисову. Поэтому вначале и колебался с малыми силами Краснов. Завидя спешащие сюда полки русских, поляки сделали несколько пушечных выстрелов и отступили под защиту леса.

Подошедший с полками Федор Денисов соединился с полком племянника и погнался вслед за поляками.

7 ноября они догнали в Родишинцах спешащего к границе Вавржецкого, уже терявшего многих людей, и отрезали все пути к отступлению. Генерал Денисов послал Андриана Карповича с парламентерами объявить Вавржецкому, что он со своим войском атакован со всех сторон и ему предложено сдаться. На размышление давался один час. Эти требования Андриан Карпович передал лично Вавржецкому со свитой. Генералитет сей находился в небольшом господском доме. Все весьма смутились, но по истечении часа дожидавшийся Андриан Денисов не получил внятного ответа

на ультиматум.

Вдруг по улице, прямо во двор прискакало несколько всадников с Федором Денисовым. Здесь же у дома стояла карета, кони в нетерпении грызли удила. Андриан Карпович на ходу доложил генералу обстановку. Не останавливаясь, тот вошел в дом, как будто он парламентер русского командующего.

Вавржецкий, в окружении свиты задумчиво сидел у стола. Денисов решительно потребовал, чтобы он сдался. Гордый поляк взвился:

– Да разве ваш генерал Денисов считает меня побежденным, – и ударил кулаком по столу. – Куда ты прешься быдло! Передай своему генералу, что мы еще поквитаемся с ним оружием.

– Да я – сам Денисов, я сам пришел взять тебя в плен! – грозно вскричал мнимый парламентер и распахнул свою грудь, украшенную звездами орденов. Поляки ахнули и оторопели.

И дюжий Денисов схватил Вавржецкого за шиворот, с помощью казака затолкал в его же карету. Казаки хлестнули лошадей, свистнули по разбойничьи – и карета помчалась прочь, унося незадачливого пленника. Генералы ошарашено смотрели им вслед.

Растерявшийся, посрамленный командующий, болтаясь на сиденье, восклицал:

– Иезус Мария! Да где же я? Скажите, пожалуйста, где я? Или все это только сон?

Смеющийся Денисов отвечал:

– Уверяю Ваше превосходительство, что вы не во сне, а наяву в плену у русского генерала.

Таков был человек, чья необычная храбрость и отвага снискали ему имя «Денис-паша».

Так этой печальной осенью поблек и облетел последний цветок польской надежды. Русские войска вернулись с триумфом в Варшаву. Плененные офицеры и солдаты были выпущены под честное слово, не воевать с Россией.

Суворов не таил радости! За победу он получил от императрицы не только звание фельдмаршала, а еще осыпанный бриллиантами жезл, алмазную петлицу на шляпу и богатое имение, что сразу увеличило его состояние вдвое. Однако среди высшего генералитета и влиятельных сановников это вызвало неудовольствие, эхо которого будет откликаться на его сподвижниках, в том числе и на клане Денисовых. Тем паче, что польская кампания принесла Федору Денисову эполеты генерал – лейтенанта. «Действия его в эту войну были верхом смелости и искусства в военном отношении», утверждают историки времен императорской России. Андриан Денисов был награжден Золотой медалью. А еще украшали этих Денисовых шрамы от ударов сабель и пуль.

Проводя миротворческую политику, Суворов подписал тысячи прошений о возвращении имущества участникам восстания и их семьям. Он воздерживался от широких арестов отъявленных бунтовщиков. В Петербург были отосланы под караулом Вавржецкий и несколько руководителей восстания, а перед этим Костюшко, его неразлучный секретарь и двое адъютантов.

Судьба Тадеуша Костюшко

Вы спросите, а каков же дальнейший жизненный путь незаурядного Тадеуша Костюшко? Скажу, что пути его с Денисовыми с этого времени разошлись.

В один из ненастных дней командующему Репнину в его ставку был спешно привезен секретный ордер Екатерины II о доставке тайным путем Костюшко в Петербург.

«16 октября.

Князь Николай Васильевич.

На донесение ваше от 8-го октября повелеваем бунтовщика Костюшку, столь скоро возможно будет, отправить без всякой огласки под надежным присмотром и в препровождении лекаря, если то можно будет, в Петербург к генерал-майору Самойлову, а равно и некоторых из пленных, а именно Немцовича, бывшего послом на революционном сейме, злого и весьма опасного якобинца и, по словам присланного от вас подполковника Тучкова, в плен доставшегося.

При отправлении их, а паче Костюшки, за коим бдительно смотреть должно, избегать всякой огласки, никому не показывать, а лучше всего, чтобы и по дороге не знали, кого везут.

А кому от вас доставление сего поручено будет, не оставьте предписать все сии меры скромности, а равно и то, чтобы по приезде сюда, в дом генерал-прокурора, ввезен он был ночью и тайным образом.

В прочем пребываем вам благосклонны.

Екатерина».

По указанию императрицы, полагавшей, что при европейской огласке умнее милосердие проявить, чем главарей казнить, этот опасный возмутитель спокойствия был заключен в Петропавловскую крепость. Ибо государыня крайне неблагоприятно относилась к Костюшко.

Там, в холоднющей и полутемной камере, он находился несколько тяжких лет. Вплоть до ее смерти. Тут к власти пришел император Павел I, узнавший из бумаг покойной матери Екатерины II о её вопиющем намерении – устранить его от престола!

Павел во многом желал переиначить сделанное Екатериной Второй и ее фаворитом князем Потемкиным. На многих, униженных матерью – императрицей, снизошла его милость, а на возвышенных ею царедворцев – свалилось его царское негодование.

На девятый, поминальный день после смерти матери, Павел I со свитой посетил Костюшко, томящегося в заточении. «Я пришел, чтобы возвратить вам свободу. Спаси вас Христос!», – произнес император. Окованная железом дверь камеры лязгнула, выпуская мятежного командующего на волю. Костюшко, в американском военном мундире голубого цвета с белыми обшлагами и при шпаге, (не в драном сюртучишке с чужого плеча), радостно сел в карету. Так на Костюшко снизошла государева благодать, и он попадает в пышный дворец Орлова. Изможденного заключенного поражают залы и зеркала, вазы и свет люстр, и так много еды, вина, и тепла от жарко пылавших каминов!

А 15 ноября 1796 года Павел Первый дарует Костюшко полную свободу, самолично приехав к нему. По горячей просьбе Костюшко получили от государя вольную двенадцать тысяч(!) пленных поляков. Отпущен Павлом из Петербурга был и генерал Вавржецкий. Монарх чуть ли не в слезах желал замирения.

В восторге от такой милости Павла Первого все получившие вольную и лично сам Костюшко, торжественно принесли присягу на верность российской державе и милостивому императору.

Кто-то из них возвратился в края предков и угомонился. Многие непримиримые эмигрировали во Францию, и, бросившись в объятия Наполеона, вошли в его войска. Вавржецкий сформировал за свой счет полк и служил под знаменами Наполеона. В вооруженных силах последнего сражались против России десятки тысяч поляков. Они сложили свои головы за интересы Наполеона даже в полуденной Вест-Индии, воюя с туземными племенами. Оставшиеся в живых польские ветераны экзотического Сант-Доминго охраняли Наполеона в заснеженной Москве, вместе со своими соотечественниками жгли ее, грабили и изничтожали русский народ.

Но вернемся к Костюшко. От Павла I Костюшко получает еще и щедрые подарки. Зимней дорогой он отбывает на подаренной карете в туманный Лондон. Щеголяя в пути через заваленную снегами Финляндию и Швецию царской собольей шубой, шапкой да меховыми сапогами. В дороге позвякивал подаренный серебряный сервиз, рядом тренькал ларец с 12-ю тысячами рублей – все подарки от царя русского. Верный своим республиканским убеждениям, непоколебимый Костюшко покинул самодержавную Россию. Навсегда.

После путешествия по неспокойной Европе, он отправляется под парусами через океан в памятную ему Северную Америку. Но «горе побежденному», да и призабыли здесь о нем американцы за своими кипучими делами. Не найдя себе применения, разочарованный Костюшко через два года проделывает обратный путь через океан в Европу.

По прибытии в Париж он порывает с благодетелем своим Павлом I, (возможно в тайной надежде на щедроты Франции). С запозданием, лишь в августе 1798 года возвращает ему 12 тысяч рублей, сопровождая их резким письмом с отказом от сего царского подарка. Павел – тоже не промах, повелевает отослать деньги обратно и известить неверного Костюшко, что «от изменников он принимать их не желает».

В клокочущей сумбурной демократией Франции Костюшко с надеждой встречается с Яном Домбровским, (бывшим заместителем Мадалинского) усиленно формирующим польские легионы против россиян. Костюшко, с думами о родине, скоро разглядел, что французское правительство даже не мечтает восстановить раздробленную Польшу. И он уклоняется от участия в деятельности таковых легионов. Ограничивается тем, что возглавляет в Париже польскую политическую эмиграцию.

Тадеуш Костюшко со вниманием ловил слухи об отважном польском генерале Морице Бениовском, так близком ему по вольнолюбивому духу. Бениовский ранее его был взят в плен русскими войсками, и выслан Екатериной II морозиться к медведям на дальнюю Камчатку. Сей неустрашимый узник, и на севере империи поднял мятеж. Подбил русских ссыльных на побег из острога, и, захватив парусный корабль, отплыл наполняемый ветром свободы, на край земли. В южных морях на острове Мадагаскар основал колонию, стал там губернатором. При поддержке американских дельцов возглавил на острове восстание туземцев против французов-завоевателей. Погиб славно в сражении…

Но он Костюшко жив, и к нему, в 1799 году, в резиденцию под Парижем пожаловал лично Бонапарт. После сей задушевной беседы, Костюшко стал величать Наполеона не иначе как «могильщиком революции».

Стремясь использовать знаменитое имя Костюшко, Наполеон предлагает ему принять командование польскими легионами в составе французской армии. В 1807 году Костюшко ультимативно заявил министру Фуше, что он готов оказать помощь(!) Наполеону. Если тот в газетах перед народами даст обещание о соединении польских земель, установлении на них формы правления подобной английской (это притом, что Англия для Наполеона являлась зубной болью, заклятым врагом!), а крестьяне польские будут освобождены с землей.

В ответ на амбициозное заявление уже не имеющего политического и международного веса Костюшко, победоносный Наполеон написал Фуше: «Я не придаю никакого значения Костюшко. Он не пользуется в своей стране тем влиянием, в которое сам верит. Впрочем, все поведение его убеждает, что он просто дурак. Надо предоставить делать ему, что он хочет, не обращая на него никакого внимания».

Шли годы, принося триумф и крах наполеоновским войнам. В апреле 1814 года Костюшко адресует письмо к победителю французов Александру I со своими советами по преобразованию Польши. Заинтересованный русский правитель встречается в Австрии с Костюшко, относится к изгнаннику доброжелательно. Так же милостиво относится и к Вавржецкому, дарует ему прощение, в результате тот был назначен сенатором и министром юстиции царства Польского.

Костюшко, удаленный от государственных интересов и дел, переоценил свои способности и высокомерно отклонил предложение российского императора о сотрудничестве. После стал надоедать государю своими никчемными вопросами и суждениями, и был отрешен от сего дома Романовых.

Обиженный на весь белый свет, Тадеуш Костюшко уединился в живописную Швейцарию, так напоминающую ему землю праотцов, где печальной осенью 1817 года и отошел в мир иной. В старинном, украшенном замками и костелами Кракове, помнящем дни громкой славы Костюшко, покоится прах этого польского деятеля.

Но вернемся к Андриану Карповичу Денисову, который с полком вступил в побежденную Варшаву. Недолго залечивал он боевые раны. Пришлось ему мчаться за тысячи верст на Дон, чтобы сражаться за благополучие всего рода Денисовых!