Чесменский бой (Часть 3)

294
Просмотров



Прошли остров Анхольт.

Флагманский корабль палил ежечасно, а если увеличивал или уменьшал паруса, то каждые полчаса. Делалось это с одной целью — чтобы на остальных кораблях и судах знали: догонять или отставать.

На третий день у Спиридова вновь начались сильные боли. В каюте адмирал впал в беспамятство. Корабельный эскулап, ощупывая его белое худое тело, только качал головой. Рядом с койкой — флаг-капитан, сыновья.

— Не знаю, — прикрыв адмирала одеялом, молвил лекарь, взгляд потупя, — может, и осилит, а может, и всякое случится...

Впереди эскадры пинк «Лапоминк». У капитана Извекова задача особая — вести за собой остальных. Сам Извеков все время подле рулевого. То и дело, сверяясь с картой и компасом, расспрашивал он датского лоцмана об особенностях здешних вод. Бородатый датчанин, нахлобучив по уши клеенчатую зюйдвестку, лишь оправдывался на плохом русском:

— Не карошо видать, а угадать трудно.

— Ничего, — хмурился осунувшийся Извеков, над компасной картушкой колдуя, — хоть на брюхе, но проползем!

Рядом ежился от холода сигналист с туманным рогом. Часовой что есть силы колотил в рынду. Протяжный и печальный гул висел в серой мгле. Подошел лейтенант Василий Машин:

— Где мы сейчас?

— На крамболе Эльсинорский замок.

— Почти по Гамлету: То be or not to be?

Кают-юнга подал офицерам чашки с горячим чаем. Пили, не сходя с места, широко расставив ноги, чтобы не расплескать на качке.

Кончились третьи сутки «слепого плавания». Вокруг по-прежнему было сплошное молоко. Бородатый лоцман, не находя себе иного применения, долго рассказывал Извекову о том, что воды Балтики текут Бельтами, а у Скагенского рифа, сталкиваясь с противным, стремятся вместе к зюйд-осту. «Лапоминк» огибал Скаген... Страшнее места в проливах нет. Рифом «тысячи смертей» прозвали его моряки. Течением пинк незаметно сносило к восточной оконечности рифа.

— На Шкагене фарос изрядный! — известил вперед смотрящий Извеков. — Должен быть огонь, глядите зорче!

Маяк в ту ночь не горел... Почему — это осталось тайной. За несколько минут до полуночи резкий удар потряс судно...

— Слева каменья! — Голос кричавшего сорвался.

К Извекову подскочил Машин, с лейтенанта ручьем текла вода.

— В рюйме воды по пояс. Корпус крошится — гниль.

Помпы разбиты вдрызг!

Извеков остался спокоен:

— Спускайте шлюпки, грузите в них оружие. На каменьях еще продержимся!

В интрюме гуляли волны. Матросы поочередно ныряли туда, доставая бесценный груз — ружья для греческих повстанцев.

— Прислуге к пушкам! — распорядился Извеков.

Вася Мишин, сняв команду и загрузив припасы, с последней шлюпкой отвалил от борта. Разбитый пинк быстро заполнялся водой.

— Залп! — скомандовал капитан.

Дружный залп шестифунтовых пушек дернул с камней погибающее судно.

— Залп!

Треск и скрежет. Это полетел к черту такелаж.

— Неужели на эскадре не слышат? Почему молчат? Куда делся шедший в струе «Иануарий»? — Извеков превратился в слух.

Со шлюпок, размахивая руками, отчаянно кричали:

— Прыгайте, ваше благородие! Не ровен час, погибель примете!

— Залп!

Раздерганное судно поползло с камней и стало на глазах рассыпаться. Пробираясь по колено в воде, артиллеристы, не торопясь, забивали очередной заряд... Глухие отрывистые залпы, раздавшиеся вдруг вдалеке, были им лучшей наградой за мужество. Эскадра отворачивала на безопасный курс...

— Ура! — кричали что есть силы артиллеристы.

— Ура! — неслось со шлюпок.

Оглядев останки родного судна, последним прыгнул за борт капитан. Грохот сокрушаемого корпуса на мгновение заглушил шум прибоя. Пинка «Лапоминк» более не существовало. Неприметный трудяга, отплававший не один десяток кампаний, исходивший вдоль и поперек всю Балтику, он погиб на боевом посту как настоящий воин. Вечная память и низкий поклон тебе, пинк «Лапоминк»!

Команду погибшего судна подобрало шедшее позади эскадры наемное датское судно.

Эскадра продолжала плавание. К утру следующего дня, обогнув Скаген, она вырвалась на долгожданный простор. Дремотно ворочались тяжелые свинцовые волны, крепкий ветер срывал с гребней пену и стелил ее полосами. Вытянулись в нитку многометровые вымпела.

— Люфт попутный! Идем полный бейдевинд! — доложил адмиралу спустившийся к нему Плещеев.

На палубах кораблей и судов царило оживление. Кажись, проскочили!

Рваные остатки тумана рассеялись окончательно, и взору российских моряков предстало мрачное Немецкое море.

Сообщения с театра военных действий за сентябрь—октябрь 1769 года:

9 сентября. В крепости Хотин, осажденной русской армией, начался бунт. В тот же день турецкий гарнизон покинул крепость. Хотин был занят нашей армией без выстрела.

22 сентября. В годовщину коронации императрицы Екатерины II генерал Голицын за взятие Хотина произведен в генерал-фельдмаршалы и отозван в Санкт-Петербург. Командующий Первой армией назначен генерал Румянцев.

26 сентября. Отряд Первой армии под началом генерал-поручика Эльмпта занял город Яссы, Русская армия стала на зимние квартиры, однако мелкие отряды продолжали движение вперед к югу, вышли к Дунаю, заняли крепости Галац и Бухарест.

1 октября. Партия запорожцев при старшине Сафро-нии Черном настигла при деревне Хаджи-бей партию турок в 200 человек, шедших из Очакова в Аккерман. Запорожцы атаковали и разбили ее наголову. Отбили 2 знамени, булаву и литавры.

13 октября. К крепости Бендеры подошел отряд графа Витгенштейна. К коменданту с письмом о сдаче был выслан майор Тырко. Приняв письмо, турки скрылись в крепости. Спустя два часа завязалась живая перестрелка. Ночью Тырко предпринял со своей партией отчаянное нападение на предместье и, взяв богатую добычу, спокойно отступил, наделав в крепости тревогу, так что до самого рассвета производилась сильная канонада.

14 октября. С рассветом сильный неприятельский отряд начал выходить из предместья. Напав на казаков и гусар Тырко, он вышел из-под выстрелов крепости и был разбит. Турки потеряли 200 человек и 1 знамя.

1 сентября. Из Польши. Эскадрон драгун, гренадерская рота и 2 единорога под началом бригадира Александра Суворова, пройдя за ночь тридцать шесть верст, вышли в тыл крупному отряду конфедератов братьев Пулавских под Ореховом, решительно атаковали и разбили его, несмотря на шестикратное превосходство неприятеля. «По разбитии пулавцев под Ореховом вся провинция чиста», — доносил Суворов в штаб 3-й армии.

Глава четвертая

Попутный зюйд-вест вздувал паруса. Теперь корабли держали путь к берегам союзной Англии.

Когда-то в здешних водах фрегаты Петра, следуя из Архангельска в Кронштадт, захватили целую флотилию шведских каперов. Известие о той победе вызвало в Европе переполох небывалый*.

От резких порывов ветра корабли валило во все стороны, но шли лихо, парусов не убавляя. Чтобы не привлекать к эскадре излишнего внимания, Спиридов велел спустить вымпела и идти под флюгерами. Сам адмирал — под белым флагом, Елманов — под синим, а Грейг — под красным.

Миновали банки Фиш и Допер. Небритые рыбаки, побросав сети с задохшейся треской, тревожно взирали на проходящую эскадру.

Одни сутки сменялись другими. Через каждые восемь склянок — смена вахт. На случай потери в море адмирал определил местом сбора скалистый мыс Фламба-ро-Хид на восточном побережье Англии.

Вот наконец и долгожданный мыс. На фок-мачте «Ев-стафия» подняли ординарный гюйс и пальнули из пушки, вызывая лоцманов. Тщетно. Лишь эхо от выстрелов было ответом.

Спиридов с обидой выговаривал Крузу:

— Пилоты сии давным-давно наняты Иваном Чернышевым для проводки эскадры нашей Каналом, и плаче но за то им золотом щедро. Где же их носит нелегкая!

На «Трех Иерархах» Грейг убеждал офицеров:

— Британские лоцманы — лучшие в мире! Причина их отсутствия — неточно составленная инструкция. В России такое не редкость.

Офицеры иерарховские слушали хмуро, но помалкивали. Не сдержался лишь за ужином в кают-компании лейтенант Петр Карташев*. Горяч был лейтенант, обид не терпел:

— Коли все для Грейга в Англии хорошо, чего же он к нам заявился? Сидел бы на своем острове да пиво хлестал. Мы его не звали!

Услышав неосторожные слова, уткнулся носом в тарелку грейговский любимец капитан-лейтенант Дуг-даль, защищать в споре бригадира было опасно.

Грейга на «Иерархе» не любили, несмотря на его всегдашнюю приветливость и глубокие познания в морском деле. Бригадир буквально изводил офицеров, часами держа их у себя, нудно внушая правила одоления противника, а если прибавить к этому весьма скверное знание им русского языка и огромную самонадеянность, то иерарховских офицеров понять было можно.

Поджидая лоцманов, на кораблях и судах занимались одним — погребали покойников. Хлестко полоскались приспущенные Андреевские флаги. На эскадре начался самый настоящий мор. Умерших считали уже десятками...

У Фламбаро-Хид было потеряно четверо суток.

Европейские газеты тех дней пестрели сообщениями о трудностях похода русской эскадры; статьи полны были злословия и обидных слов. Обсуждение исхода экспедиции стало едва ли не самым модным в велико-

светских салонах. Особо азартные даже заключали пари. На то, что эскадра не дойдет, ставили пять против одного!

Одним из немногих, кто искренне желал успеха русским морякам, был великий Вольтер. Узнав о трудностях адмирала Спиридова, фернейский старец обратился к просвещенным европейцам с посланием. «Благословите Петрополийский флот, зависть, умолкни, народы, дивитесь!» — писал мыслитель.

Однако политическая обстановка вокруг эскадры продолжала накаляться. В конце октября 1769 года испанский посол по поручению своего двора представил герцогу Шуазелю соображения Мадрида об опасности появления русских в Средиземном море для французской и испанской торговли с Востоком.

— Наши соединенные флота должны воспротивиться этому, а дворы обязаны сделать зарвавшейся России соответствующую декларацию, — настойчиво внушал он французскому министру иностранных дел.

Но Шуазель поначалу лишь посмеивался над испугом испанцев и безрассудством русских.

— Екатерининский флот — новый феномен! — куражился он на публике. — Романтично, красиво, но... дорого и бесполезно!

Веселость Герцога сняло как рукой, когда Спиридов довел свои корабли до британских островов: только теперь Шуазель ощутил всю опасность петербургской затеи. Взвесив все «за и против», он решительно выложил перед Людовиком XV свой мемуар, где как дважды два доказал, что русских следует уничтожить, прежде чем они вступят в Гибралтар.

— Это вернейший и единственный способ восстановить сегодня французский престиж при Порте и во всей Европе. Мы не можем подставить щеку под оплеуху Екатерины! — заявил он королю.

Людовик слушал своего напористого министра в некотором смятении, ведь за спиной Петербурга стоял весь

«Северный аккорд»: Англия, Дания и Пруссия... Задирать их было опасно!

Шуазель же продолжал настаивать:

— Я, ваше величество, презирал и презираю Россию, и пока я стою во главе иностранного кабинета, ни одного шага к сближению с ней делать не намерен. Я уверен, сир, что ненависть Екатерины гораздо почетнее для нас, чем ее дружба! Мы не можем оставаться невооруженными среди столь критических обстоятельств!

Людовик, однако, был сдержан в оценках.

— Говорят, что русские вельможи не далеки от мысли свергнуть деспотию и устроить республику, — произнес он в задумчивости. — Все, что в состоянии ввергнуть эту империю в хаос и заставить ее вернуться в мрак, выгодно нашим интересам.

Шпионы «королевского секрета» в своих оценках несколько ошибались. До первой русской революции было еще долгих сто тридцать шесть лет, зато до французской оставалось всего двадцать...

После долгих уговоров король все же решился на первый шаг и отдал приказ о незамедлительном снаряжении Тулонской эскадры в восемнадцать 100-пушечных кораблей. Одновременно был собран и королевский совет, чтобы окончательно решить вопрос истребления русских. Однако результат совета оказался неожиданным для Шуазеля — министры единодушно проголосовали против нападения на эскадру Спиридова. Причину своего решения они объяснили одним — Франция еще це готова к столкновению с такой грозной силой, как «Северный аккорд», а плавание нескольких русских кораблей еще не повод для начала новой большой войны. Людовик XV по итогам совета вынужден был нападение отложить и еще раз хорошо обдумать все возможные последствия этого шага.

Эскадра адмирала Спиридова устало втягивалась в Английский канал, когда русский посланник во Франции Хотинский напросился на аудиенцию к герцогу Шуазелю, желая выведать возможность враждебных действий французского флота.

Испытывая нетерпение Хотинского, Шуазель долго держал его в приемной, но это на посланника впечатление не произвело, и к Шуазелю он входил с улыбкой сияющей.

— Моею государыней велено испросить у вас дозволения входить кораблям нашим в случае бури в гавани французской короны, — начал он неожиданно.

Хотинский действовал на свой страх и риск, никаких указаний на этот счет он из Петербурга не получал и получать не мог. Франция была для России враждебной державой, и входить в ее порты русским судам строго-настрого запрещалось. Но тем внезапней был нанесенный посланником удар!

Шуазель находился в явном замешательстве. Лицо его быстро покрывалось красными пятнами. Еще бы, ведь «королевский секрет» пропустил это сообщение, и теперь ему предстояло принимать решение на ходу.

— Мы никогда не отказывали в должной человечеству помощи и, конечно же, разрешим пребывание у нас, ведь с Российской державой мы состоим сейчас в добром согласии. Но в гаванях наших тесно, и впускать туда мы сможем только по одному кораблю, да и то не во все порты. — Герцог говорил медленно, стараясь выиграть время для обдумывания.

— Но этого недостаточно, — напирал на него Хотинский, стараясь ему этого времени не дать. — Ведь ежели целый эскадр будет застигнут бурей, то неужели вы примете лишь один корабль, оставив остальные на верную погибель?

— У России сейчас большой флот, и потеря одной эскадры для вас не Бог весть какая трагедия. — Шуазель все никак не мог понять, куда же клонит русский посланник, поэтому отвечал зло и необдуманно. — Если бы мы были союзниками, то впустили бы десяток ваших эскадр — таков морской закон. Но при настоящих условиях сказанное вам решение изменить невозможно. Чтобы противостоять Британии, мы вынуждены готовить свои корабли, а ваша эскадра — это сброд пиратов, жаждущих легкой добычи на Средиземноморье, но не будет...

Шуазель умолк. Он наконец понял, чего от него добивался Хотинский; понял он и другое: эту словесную дуэль он безнадежно проиграл.

— Что ж,— широко улыбнулся довольный результатами беседы Хотинский, — позвольте откланяться!

Вернувшись в посольство, он сразу же отправил в Санкт-Петербург шифрованное донесение: «Известие, что Франция и бурбонские державы намереваются выслать эскадры, вновь подтверждается».

При переходе морем бомбардирский «Гром» поотстал от остальных и шел в одиночку.

Дул свежак. Гуляла приличная волна. Опасаясь за перегруженный корабль, Перепечин спустил паруса.

Но беда, как говорится, одна не приходит. Ночью из-за недосмотра рулевого корабль развернуло бортом к волне. Зажатый водяными валами, «Гром» скрипел и трещал. Команда, однако, держалась стойко. После полуночи, не выдержав напора ветра, рухнула грот-мачта.

— Фалундер! — крикнул кто-то.

Но было поздно, работавших на палубе завалило такелажем. Выволокли из-под грот-стеньги зашибленного Ильина. Лейтенанту придавило ногу, разбило лицо. Остальные отделались синяками.

В торчащем из палубы обрубке мачты, в самой ее сердцевине, чернела гниль...

Взятый в Копенгагене лоцман советовал, пользуясь попутным ветром, идти чиниться в ближайший норвежский порт. Но капитан «Грома» отказался наотрез:

— Не по пути нам туда, чай, не в Архангельск плывем.

А вскоре задул попутный норд-ост, и спустя несколько суток бомбардирский корабль входил в речку Гумбер, на которой стоит английский порт Гулль.

Ильину к тому времени немного полегчало, однако ходить он еще не мог. Ухаживал за лейтенантом грек Константинов, ходил за ним как за родным сыном. Сидя у изголовья, рассказывал о своей далекой Родине:

— Сам я с Лемноса, а когда османы учинили там резню, семья наша бежала в Морею. Отец открыл лавку в Виттуло, торговал товаром скорняжным. А мы с младшим братом Варвацием пошли в рыбаки. В море меня и схватили османы: за что, про что — кто знает! Два года плавал матросом на их судах. Били страшно. Христианин ведь для османа хуже последней собаки, и убийство его за благое Аллаху дело у них почитается. Не снес я жизни такой и в Очакове бежал. Пробрался в Россию. Скорняжил в Астрахани. И вот теперь с трепетом в душе плыву к родным берегам. Ах, поймешь ли ты чувства мои, Митя?

Ильин слабо улыбнулся:

— Ничего, скоро дома будешь! Недолго ждать осталось.

Дементарий покачал седой головой:

— Эхе-хе...Сколько лет прошло... Кто знает, что ждет меня там? Жив ли отец с матерью, где брат родной?

Людовик, однако, эскадры не разоружил...

Тем временем на находящейся в Гуле эскадре Спири-дова число тяжелобольных перевалило за седьмую сотню. Лечить же их было нечем. Посланный в город штаб-лекарь Пфефер привез каких-то порошков. Молва о них мигом облетела суда и корабли. Чудодейственные порошки распределял лично Спиридов, но и они помогали мало.

За несколько дней стоянки было погребено в пучине восемьдесят человек, а поносы и флюс-феберы укладывали в койки все новых и новых.

Корабельные секретари измучились от переписки и раздачи вещей умерших. Иеромонах с красными от недосыпания глазами устало переступал через больных:

— Не лекарь спасет ваши души, а Господь! Молитесь, люди православные!

Поздними вечерами, оставаясь один в каюте, Спиридов взывал о помощи Николе Угоднику, тускло освещенного лампадкой:

— Образумь меня, дай совет, как спасти мне воителей моих, как довести суда до берегов Левантских?

Но молчал Николай Чудотворец, глядя равнодушно. И, вздыхая, поднимался с колен адмирал...

В донесении в Петербург он писал с явным раздражением: «Но виноват ли я в том, что в Гумбер к Гулле зашел? Причиною же тому не выезд ко мне, в прибытие мое к английским берегам четырехсуточном, лоцманов. Оных я уже получил через посланного от меня берегом к Гуллю, не имея никогда помышления заходить к Гуллю, как то значится в данных... инструкциях».

От Лондона до Гулля путь неблизкий, но члену адмиралтейств-коллегий и российскому посланнику в Англии Ивану Чернышеву понадобилось всего два дня. Скоро он был на «Евстафии». С недавнего времени Чернышев не только член коллегии, но и ее вице-президент вместо занемогшего окончательно Мордвинова.

Приезду Чернышева адмирал обрадовался искренне. Умница-граф сразу заметил удрученность командующего. Первым делом рассеял сомнения относительно помощи англичан:

— Лондон с нами сейчас в одной упряжке тащится, а с нашей экспедицией он еще поболе выгод возьмет, чем мы! — Чернышев посмотрел на Спиридова и, уловив тень сомнения, пояснил: — Да, да. Намедни Вильям Потт молвил, что готовы они нам Минорку со всеми ее потрохами всучить, лишь бы пробудить интерес к средиземным водам. А зачем? Да затем, чтобы не только Версаль, но и Мадрид на нас зубами клацал. Торговля ж и альянс с Россией им сейчас поважнее всякого равновесия европейского будут!

О политике Версаля разъяснил так:

— Французское вооружение в Тулоне и Бресте должно заставить тебя, Григорий Андреевич, то же самое сделать к тому весьма скрытым способом!

— А каковы намерения французские? — мрачно поинтересовался адмирал.

— Намерения, прямо скажу, Гриша, поганые! — Чернышев нервно барабанил по столу пальцами. — Недавно первый министр Шуазель на совете королевском настаивал на истреблении нашей эскадры. Однако совет пока последствий политических убоялся. Хотя по истощенному состоянию Версаля ему и нужен разве что покой, превозносчивые амбиции их Дюка Шуазеля могут ввергнуть его в войну разорительную!

— Нам от этого легче не будет!— вздохнул Спиридов, огорченный новыми неприятностями.

Осмотрел Чернышев в присутствии Плещеева корабли. Огорчился увиденному. Велел созывать капитанский консилиум.

Консилиум решил, не теряя времени, добираться каждому судну по способности до Гибралтара и далее к Порт-Магону. На судно определили по два английских лоцмана. Чернышев взял плату за них на себя.

Пока заседали — новая неприятность. При свежем остовом ветре и отливе сел на мель «Три Святителя». В тот же день потеряла левый становой якорь-дагликс «Европа».

Но всему плохому когда-то приходит конец, и к вечеру получил адмирал радостное известие о славной победе российской армии над турками под Хотином. В честь виктории палили из пушек, жгли фальшфейеры, пили вино и пели песни.

Уезжая, Чернышев предостерег Спиридова:

— Министр версальский Шуазель, враг нам смертельный, умыслил новую пакость против нас. Высылает сейчас суда с грузом подозрительным, чтобы они промеж кораблей наших плавали, а ежели вы кого остановите или арест учините, сразу затеет он скандал и плавание задержит. Потому, как завидите флаг французский, обходите его стороной.

Спиридов, из кресла тяжело поднимаясь, ответил зло:

— Сторониться много чести будет! А рыться в дерьме ихнем нам недосуг. Пущай себе вертятся, сколь влезет!

О своем впечатлении от посещения эскадры Чернышев писал в Петербург следующее: «Не так худо нашел я все сделанные адмиралом распорядки, как слышал, но опять и не так, чтобы оные лучше быть не могли, ну да уж что же делать, быть так! Более всего неприятно мне было видеть его самого несколько в унылости, отчего и подчиненные были тоже не веселы, что я ободрением его и хвалою всего того, что уже сделал, ибо поправить было неможно, разговором с солдатами и матросами, объездом на все корабли сколько можно поправить старался. Унылость его произошла от встречи великих препон в плавании, которые то ускорить не позволили, чему главная причина великое множество больных, ибо число оных простирается до 700 человек... чему удивляться не должно, ибо половина экипажа состоит из рекрут, которые жительство близь Москвы имели... которые несколько месяцев как соху покинули, но и к пище ни мало привычки не сделали, изнурены были при вооружении великими работами,... от излишнего экипажа великая теснота на кораблях...»

Капитанов своих тем временем собрав, адмирал Спи-ридов наставлял так:

— Бурбонов не задирать, но и честь свою не срамить! До Порт-Магона плыть будете в одиночку, посему учтите, что не только с Версалем, а и в лице большинства держав средиземноморских имеем мы скрытых неприятелей, да и остальные нам завистны и рады будут иметь повод к явному обнажению недоброжелательства.

Фискальная служба на эскадре — тоже прямая забота командующего. Помогали ему в этом флаг-капитан Плещеев, греческий обер-боцман Марко Лукович в чине

подпрапорщицком. Лукович с Плещеевым уже лет пять неразлучны, вместе ходили на «Надежде Благополучия» в Ливорно. Обер-боцман все Средиземное море как свои пять пальцев знает. От него на эскадре польза большая. Дел по этой части не переделать! Попробуй уследить за всем, когда англичане у кораблей день и ночь толкутся. Что ни день, то докладывает обер-фискал все новые случаи разбойные. То сверток подкинутый с британскими фунтами нашли на «Иануарии», то на стоящей в гавани «Европе» кто-то пытался ночью вскрыть канцелярию судовую, а услыша шаги часового, убежал с корабля на шлюпке. Зачастил в порт и главный шпион британского флота Стефенс, всегда норовивший засвидетельствовать адмиралу свое почтение... Помимо английских агентов подлавливали офицеров и матросов в порту и шпионы короля Людовика. Однако все попытки завербовать русских моряков кончались в лучшем случае синяками да шишками. Спиридов на этот счет мог быть спокоен — ни один из пяти тысяч российских офицеров и матросов изменником не стал.

Нелегко приходилось в Лондоне и Ивану Григорьевичу Чернышеву. Граф Шуазель, узнав о том, что один из главных вдохновителей русской морской экспедиции перебрался в Англию для помощи Спиридову, был вне себя.

— Вам надлежит повсюду настаивать перед русским послом на вашем первенстве! — наставлял он своего посла Шателя. — А где можно, унижать всячески!

— Русский посланник, насколько я извещен, строптив безмерно! — отвечал Шатель мрачно.

— Тогда бейте! — сжал свои сухие кулаки министр, глаза его яростно сверкали. — Бейте! Никто вас за это не осудит! Честь Франции и короля нам дороже всего!

Французский посол был исполнителен. На первом же придворном балу в Лондоне в момент выхода к собравшимся короля Георга он грубо оттолкнул Чернышева в сторону, чтобы занять первенствующее место. Так, по мнению французского министра иностранных дел, отстаивалась честь Франции и унижалась честь России.

На официальный запрос русского правительства о недостойном поведении графа Шателя Шуазель надменно ответил, что полностью одобряет поступок своего подопечного.

Ну а что же сам Чернышев? Как он, известный гордец, мог стерпеть такое? Современники утверждают, что уже на следующий день граф Иван Григорьевич дрался с обидчиком на шпагах, был ранен, но поставил французского наглеца перед собой на колени, предварительно мастерски выбив у него из руки шпагу.

Сам граф Чернышев об этом никогда и никому не рас-сказывал. Эка невидаль для российского дворянина, да и дела поважнее были.

Вскоре часть русских кораблей и судов оставила Гулльский рейд. В окутанном туманом Английском канале мореплавателей встретил нестерпимый визг: то подавали друг другу туманные сигналы, крутили хвосты. свиньям практичные англичане...

Поменяв в гулльском адмиралтействе грот-мачту, «Гром» спешил вдогонку эскадре. Вскоре бомбардирский корабль нагнал «Северный Орел», который едва тащился, шатаясь, как пьяный, из стороны в сторону.

Еще недавно вполне исправный линейный корабль «Орел» являл собой груду развалин: в трюме сильная течь, рангоут сгнил, камбузная печь развалилась по кирпичикам. «Орловцы» мрачно шутили, откачивая воду кетенс-помпами:

— О еде не хлопочи: нету нашенской печи!



Если в Гулле корабль имел всего три-пять дюймов воды за вахту, то за мысом Лизард в интрюме было уже двенадцать дюймов!

С молчаливого согласия капитана Клокачева команда переоделась в чистое платье.

Вскоре стали отходить пазы и обрываться обшивные доски. Появление «Грома» было как нельзя кстати.

Бывший на «Северном Орле» за старшего контр-адмирал Елманов велел Перепечину сопровождать их до бли-ясайшего порта. Корабли повернули на Портсмут. На горизонте со всех румбов белели паруса: то рыскали английские и французские наблюдательные эскадры...

А у линейного корабля уже расходились «с великим движением» борта. Их кое-как связывали, чтобы доползти до гавани. Воды в трюме было за сорок дюймов...

Оставив покалеченный «Орел» в Портсмуте, «Гром» в тот же день продолжил плавание.

За Дувром поменяли лоцманов, а за мысом Зюйд-Фордленд попали в шквал. Пришлось пережидать. Подойдя к берегу, «Гром» отдал якорь. Под килем восемь саженей воды, в самый раз для безопасной стоянки.

Через двое суток вокруг бомбардирского корабля отстаивалось, пережидая непогоду, уже более полутора десятка судов.

— Гляньте, ваше благородие, никак наш тащится? — окликнул вышедшего на верхнюю палубу Ильина матрос.

Опираясь на твердую руку Константинова, Ильин обернулся. Точно, на рейд заворачивало маленькое облезлое суденышко с российским бело-голубым флагом.

— Вроде этакой лягухи у нас не имелось! — подивился Ильин.

А с «лягухи» уже орали что есть мочи:

— Мы датский наемный пинк с командами разбившихся у Копенхафена ботов. За капитана Корсаков-второй!

Лейтенанта Корсакова-второго на Балтийском флоте знали хорошо. Был он из плеяды отчаянных ботовых капитанов. Тех, что гибнут каждую кампанию в количестве огромном, чудом оставшись в живых, клянутся, что «больше в море ни ногой», а по весне снова просятся на свои гибельные боты.

Едва пинк стал на якорь, как Иван Корсаков уже съехал на «Гром». Вскоре слабо упиравшийся капитан бомбардирского корабля был усажен им в шлюпку и свезен на пинк.

Вахтенный офицер «Грома» князь Костров отметил в вахтенном журнале:

«В третьем часу капитан-лейтенант Перепечин вместе с лейтенантом Корсаковым поехали на датский пинк».

Принявший у него вахту унтер-лейтенант Афанасьев дописал:

«В 8 часов капитан-лейтенант Перепечин вернулся на корабль».

Томительно тянулись дни ожидания. В конце каждых суток в журнале бомбардирского корабля появлялась одна и та же запись: «Стоя фертоинг на якорях, за противным ветром, против местечка Диль, на рейде Доун всякие случаи». Было скучно.

Зато не скучал развеселый Корсаков-второй. На «Девице Казарин» (так игриво именовался датский пинк) без передыху палили из пушек, лейтенант праздновал свои именины.

Но вскоре и «громовцам» выпал случай встряхнуться.

Зашедшее в одну из ненастных ночей на рейд тяжело груженное трехмачтовое английское судно, не сумев встать на якорь, навалилось на «Гром». В шканечном журнале «Грома» сохранилась следующая запись: «В ½ 1-го часа... судно при ветре SWZN и среднем волнении продрейфовало мимо «Грома», на котором стали отдавать канат плехт; в ½ 1-го часа судно навалило на «Гром» и сделало повреждение с левой стороны в крамболе и в гаубичном порте; на «Громе» в 1 час ночи отдали все канаты, а судно продолжало дрейфовать на «Гром»; «с общего согласия командира и прочих офицеров» отрубили на «Громе» канат плехт, «чтобы не сделать кораблю большего повреждения», и остались на даглисте; судно еще несколько дрейфовало и остановилось поблизости не более 20 саж.; в половине 2-го часа с «Грома» стали палить из 3 пушек «поминутно» и подняли с кормового флагштока фонарь с огнем для призыва лоцманов...»

К немалому удивлению русских моряков, на все их крики на английском судне отвечали молчанием. На палубе же «купца» было вызывающе пустынно.

— И что это за кикимора-то на нашу голову? — злился капитан «Грома» Перепечин. — Чуть было не утопила нас, окаянная!

— Сдается мне, что перепилась эта кикимора изрядно! — мрачно констатировал Ильин. — На трезвую голову так не плавают!

Тем временем к борту бомбардирского корабля подошла шлюпка с берега.

— Какое это судно и кто его капитан? — перегнувшись всем телом через борт, прокричал Перепечин.

— Откуда мы знаем! — отвечали со шлюпки. — Здесь многие плавают! Если хотите все узнать, езжайте на берег к королевскому комиссару!

— Кто поедет? — обернулся к офицерам Перепечин.

Князь Костров, замявшись, отступил за спину Ильина.

— Видать, мне придется! — развел руками лейтенант.

— Перво-наперво разузнай все о сей кикиморе, а кроме того, и о вспоможении нам в отыскании каната да плехта-якоря!

— Шлюпку будем спускать? — поинтересовался Ильин.

— Куда там! — махнул рукой Перепечин. — Ишь как разгулялось!

Дмитрий глянул за борт. Волнение и вправду значительно усилилось. Корабль то и дело ложился попеременно то на левый, то на правый борт, крутясь волчком вокруг положенного на грунт якоря.

— Да, шлюпку на такой волне спускать затруднительно. Не ровен час опрокинет! — согласился он.

В журнале «Грома» вахтенный штурман тотчас написал: «Свою шлюпку за большим волнением и с боку на бок качанием спустить было никак не можно».

— Езжай с английцами! — распорядился Переиечин. — Да будь поосторожней, очертя голову никуда нелезь. Мне мортирный капитан живехонький нужен. Понял, добрый молодец?

Прикинув, когда пришедшая с берега шлюпка в очередной раз ударится волной о борт корабля, Ильин ловко спрыгнул в нее. Следом за ним кубарем полетел лекарь Брюммер, рассчитывавший посмотреть в деревенской аптеке каких-нибудь лекарств.

Очутившись на берегу, лейтенант сразу же отправился в деревеньку Диль к местному королевскому комиссару Бельжаменту. Но тот принять русского офицера отказался, сославшись на позднее время. (На самом деле представитель британского адмиралтейства жестоко страдал от глубокого похмелья.)

— Господин комиссар примет вас не ранее восьми утра! — объявил Ильину величавый лакей.

Дмитрий вытащил из кармана часы. Открыл крышку, глянул. Шел четвертый час утра.

— Дотоле ждать здесь не могу! — объявил он лакею. — Будем все делать сами!

Вскоре с помощью местных жителей ему удалось разыскать домик голландского агента, который любезно предоставил русскому лейтенанту своего лоцмана. И снова впереди штормовое море. Волны захлестывали насквозь продрогших гребцов. Сидя на кормовой банке, Ильин твердо правил прямо на принесшую столько забот и волнений «кикимору».

Через неполных два часа, стоя на палубе «Грома», лейтенант уже докладывал Перепечину, что судно, навалившееся на бомбардирский корабль, именуется «Ком-мерком» и идет из Вест-Индии в Лондон, шкипера зовут Вильмсоном, и он обещал с рассветом отыскать канат и якорь, прося лишь помочь ему людьми с «Грома», а за все повреждения непременно заплатит.

Свое обещание английский шкипер исполнил. Канат в тот же день был найден. Его доставили на «Гром »,

где тут же соединили с оставшимся на корабле концом. Вынужденная стоянка бомбардирского корабля продолжалась.

«Утро 25-го октября было уделено на подвертывание даглиста... В 4 часа дня задул шторм... и с «Грома» отдали другой якорь...

26-го октября... шторм продолжался с дождем; стоящих на рейде 62 судна разных наций.

27 октября... пришел с N английский военный фрегат...; стоящих на рейде 58 судов; на «Громе» тянули грот-стень-ванты.

28-го — ветер SW средний...; пришло... разных наций купеческих судов 12.

29-го — ...к полудню ветер средней силы, идет дождь, стоит на рейде 60 судов; пришло... разных наций 4 судна.

30-го октября,... «Гром» пошел к югу, вместе с ним пошло к S разных наций 55 судов. В 2 часа сделался противный ветер, и ... «Гром» опять повернул к Дилю, а в половине 6-го часа стал на якорь опять на рейде Доунс».

А дувшие в лоб русскому кораблю ветра все не меняли направления.

Неделю проторчав за мысом Зюйд-Форленд, «Гром» вернулся в Портсмут.

Спустя несколько дней туда пришла и «Европа», которую при входе на Спитхедский рейд английские лоцманы ловко посадили на мель. Повреждения были серьезные. Чуть позже прибыл и нанятый датский пинк «Святой Иоанн» с доблестной командой пинка «Лапо-минк».

Так стихийно образовался «Портсмутский отряд», командование которым возложил на себя контр-адмирал Елманов.

Сообщения с театра военных действий за октябрь—ноябрь 1769 года:

27 октября. Граф Витгенштейн с главными силами отряда подступил к Бендерам. Весь день шла сильная пальба с обеих сторон. И хотя турки потеряли много убитых и несколько раз зажигалась крепость, вечером граф Витгенштейн получил приказание следовать на зимние квартиры.

13 ноября. Замечена была сильная партия татар около места у вершины Кальмиуса. Находившийся там донской полковник Колпаков с 200 доброконными казаками отправился за ними в погоню.

14 ноября. Казаки нагнали татар и совершенно их разбили, положив на месте более 100 человек. В числе убитых находился сам предводитель татар Шатимир-ага и славный наездник Хозбагач. У нас убитых ни одного. В тот же день другая партия татар напала на наш пост и захватила 5 человек в плен. Из Бахмута тотчас была выслана команда пикенеров, но полковник Колпаков еще прежде разбил противника, освободив пленных.

Портсмут состоит из трех городков, которые располагаются между морскими заливами. Первый город — сам Портсмут, второй — Комон, а третий — Гаснут.

Портсмутские улицы ухожены, выложены тесаным булыжником, поэтому даже в самый сильный дождь на них чисто. Вдоль моря громоздятся форты, с пушками на чугунных колесах. Все ладно и прочно, но мрачно и тяжеловесно. Нет ничего, чтобы радовало глаз!

«Гром» оттащили портовым ботом в дальний угол Портсмутской гавани, где он приткнулся у списанного на дрова старого английского фрегата. «Смоляные куртки», свесившись с говейла, кричали:

— Рашен — вел, водка — вел, Архангельск — ка-ра-шо!

Непонятно, каким образом, но через час все громов-ские матросы уже знали, что пашня начинается здесь с января, а цены на хлеб высокие и с нашими ни в какое сравнение не идут.

На «Европе» и «Северном Орле» — больной на больном. Однако портовые власти сход на берег запретили всем. Лечились как умели. От простуды кидали в бочку

пару каленых ядер и лили с ведра уксус, хошь пей, а хошь не пей! От всех других болезней — камфора, на вине настоянная.

Прикинул Елманов, что дальше еще хуже будет, и письмо графу Чернышеву в Лондон отписал возмущенное. Посол тут же потребовал от британского правительства выполнения союзнических обязательств. Побегав изрядно, выхлопотал он и разрешение на пользование Гослазским морским госпиталем.

Теперь больных свозили туда. За полгинеи в неделю наняли переводчика. Спустя несколько дней госпитальный доктор Джон Линдер с возмущением выговаривал Елманову:

— Среди ваших больных есть и такие, беспрестанно хотят есть и съедают вдвое больше обычного, что очень неприлично!

Контр-адмирал ответил невозмутимо:

— Наши матросы и работают за семерых. Издержки мы вам оплатим.

Курс русских червонцев был в тот год в Англии чрезвычайно низок, и закупать любую мелочь приходилось с трудом. Свободно продавали лишь черное английское пиво по 13 копеек за ведро.

Решив вопрос с размещением больных, поехал Елманов к начальнику порта адмиралу Муру.

Английский адмирал принял русского холодно, мрачно попивая пиво с яичком. За руку не здоровались. От прямых ответов Мур уклонялся — выполнял инструкцию адмиралтейства. Но и Елманов не уступал:

— Всякая помощь со стороны вашей была меж правительствами нашими оговорена. Коль так, потрудитесь все исполнить. Нам нужен для починки кораблей сухой док, лес, припасы да добрые корабельные мастера.

Услышав про доки, Мур замахал руками:

— О, нет, нет! При нынешних больших ветрах это не возможно. Вы, господин адмирал, видимо, не знаете, что такое док?

— Нет, — отвечал Елманов в сердцах, — что такое док, я знаю не хуже вашего, а вот что такое совесть, вы, наверное, позабыли! Я буду писать в Лондон и Санкт-Петербург!

Сказал — и вышел, хлопнув дверью.

Вновь получив тревожное послание из Портсмута, вступил в борьбу граф Иван и добился разрешения на пользование адмиралтейскими доками. Это было последнее, что он сделал. Чернышева отзывали в Россию на должность вице-президента адмиралтейств-коллегий.

Адмиралтейские корабельные мастера, осмотрев останки «Северного Орла», были изумлены:

— На таком самотопе не то что в море, на Спитхед выйти страшно. Вы, русские, или бесстрашные львы, или безумцы, не ведающие, что творите!

Чинить «Орел» англичане отказались наотрез, сказав, что могут купить только лишь на слом.

— Нет-нет! — отказался недоверчивый Елманов. — Поломать это завсегда успеется, отволоките его в сторонку, и пусть себе стоит, может, еще на что и сгодится.

«Европу» все же в док поставили.

Для ускорения ремонта ежедневно отряжали на разоружение «Европы» матросов со всех кораблей эскадры, находившихся в Портсмуте. В один из дней попал в такую рабочую команду и комендор с «Евстафия» Алексей Ившин. Еще в Гулле был переведен он временно на «Северный Орел» с боцманом Евсеем для доукомплектования. Работали матросы на «Европе» в охотку, после духоты и сырости батарейных палуб дело спорилось. Бухнула полуденная пушка — уже и к обеду пора. Вооружился Леха ложкой, черпнул варева, в портовой кухне приготовленного, и выплюнул, чертыхаясь. Не едал он отродясь гадости подобной. То был знаменитый английский потаж — гнилая сборная мет шанина. Англичане, работавшие тут же, хлебали невозмутимо.

— Притерпелись, бедолаги, — пожалел их комендор, доставая припасенные ржаные сухари, — а мы к такому пойлу не приучены.

За ним повытаскивали сухари и остальные. Обедали молча: какой разговор на пустой желудок? Леха уж на что балагур, и то приуныл.

Искоса поглядывали на английских матросов. Несладкая жизнь у них тоже, видать. Особенно поразили евстафиевцев их спины, сине-багровые от сплошных рубцов. На русском флоте тоже линьками наказывали, но чтоб живого места на теле не было — такого россиянам видеть не доводилось.

Откуда было знать Лехе и его товарищам, что менее чем год назад доведенные до крайности английские матросы Лондонского порта отказались выводить в море свои суда. Бастующих поддержали в других портах. Забастовка была подавлена жестоко. Во всех портах помимо морской полиции разместили крупные подразделения войск, готовых в любую минуту расправиться с бастующими экипажами. Условия жизни матросов стали еще хуже.

Англичане Лехе нравились: сноровистые, боевые дай дело свое знали (дай Бог каждому). Одно лишь неприятно было: уж больно свысока на наших они поглядывали. Мол, мы-то моряки знатные, а вы так, сбоку припека.

Съели англичане свой потаж, облизали ложки и ну через одного своего, что в Архангельске раньше бывал и по-русски понимал немного, приставать: давайте, дескать, пари держать, кто сноровистей по вантам лазит. Наши поначалу отмалчивались, англичане мореходы известные, боязно соперничать с ними в лихости.

Англичане засмеялись, слезы вытирая.

— С-ла-по! — хохотали.

Обидно сделалось Лехе за честь свою матросскую, будто ком в горле стал. Обратился он к своим:

— Что ж мы, братцы, струхнули, расейские матросы мы али зайцы дрожащие?

Подошел к одному конопатому, что больше других насмехался:

— Давай-ка хоть с тобой об заклад ударимся на вина кварт?

Уразумев, в чем дело, англичанин обрадовался, закивал согласно головой:

— Йес, йес!

Гурьбой, предвкушая интересное зрелище, повалили матросы на «Европу». У не разоруженной еще грот-мачты начал конопатый деланно приседать, руками размахивать. Намахавшись вдосталь, послал англичанин своим поцелуй воздушный и под одобряющие крики полез по вантам. Быстро взобрался на гротовый флаг-шток и, к всеобщему изумлению, встал на самом его краю с ног на голову, затем перевернулся и ловко спустился вниз. «Смоляные куртки» ревели от восторга. К месту поединка сбегались все новые и новые толпы русских и англичан. Подошел и евстафиев-ский боцман Евсей, встал в отдалении, покуривая трубку да молча поглядывал на происходящее.

Наглядевшись на английские выкрутасы, наши приуныли.

— Конопатый ихний — хват, тяжело с ним тягаться!

— Давай, Леха, коль груздем назвался, полезай в кузовок, — ободряли неуверенно.

Ответное слово теперь было за Ившиным. Алексей держался гоголем, хрустнул костьми, поплевал на руки.

— Ладно, братва! — махнул своим. — Ежели что, чаркой помяните!

Скинул бастрог свой полосатый, до прорех заношенный, и полез наверх. Леха Ившин — комендор, а не марсовый, и по этой причине лазанье по вантам дело для него не совсем привычное. Карабкался Леха кое-как и думал с тоской: «Что делать, шут знает. Выше клотика все одно не влезешь. Ногами кверху отродясь не стоял. А делать нечего, до слова крепись, а давши — держись!»

Снизу свистели и улюлюкали англичане. Взбирался комендор тяжело, по-медвежьи, без той ловкости, что настоящим марсофлотам присуща. Кричали «смоляные куртки», что не по правилам матросским русский лезет, хохотали, аж по палубе катались. Наши, наоборот, печалились крепко, на все это глядючи, Леху Ившина за позор такой втихаря материли. К одному из сквернословов подошел Евсей, прикрикнул, брови насупя:

— Цыть ты, мореходец знатный! Не спрашивай сначала, жди конца!

Леха меж тем до клотика добрался. Дух перевел. Вниз поглядел. «Что делать доле, пес знает! А, была не была, — решился, — авось сдюжу!»

Ухватился комендор за клотик обеими руками да перевернулся ногами вверх. Толпа ахнула. А Леха зацепился ногами за бом-брам-ванты и лихо съехал до бом-салинга. Затем ухватился руками за марса-фал и живо спустился вниз.

Над палубой «Европы» гремело дружное «ура». Англичане безмолвствовали. Конопатый будто сразу меньше стал, поглядывал хмуро. Леха, как спустился, сразу к нему:

— Ну, англиец, видал мою штуку? Вот выучишься по-моему, тогда и об заклад бейся, а счас тащи сюды кварту!

Набежали свои, схватили, начали в воздух подкидывать. Когда страсти понемногу утихли, подошел и Евсей, руку пожал.

— Спасибо, Ившин, — сказал, — но не за то, что козлом по мачте прыгал, а за то, что чести нашей матросской не уронил перед иноземцами!

Потупился Леха, такой похвалой польщенный:

— Благодарствуйте на добром слове, Евсей Нилыч!

А с крыльца портовой конторы махал рукой дежурный офицер:

— Эй, на «Европе», кончай перекур, ходи работать!

Взглянул Леха на свои ладони в пузырях кровавых,

вздохнул и пошел вслед за всеми. До конца работ было еще далеко.

Уже после убытия из Портсмута главных сил эскадры прибыл туда новый российский посол в Англии граф Александр Семенович Мусин-Пушкин. Привез он с собою святые дары для причащения умирающих. Выслушал со вниманием все просьбы да претензии, услышанное в книжечку записал и в тот же день укатил. Все осталось по-прежнему.

В течение ноября общими силами «Европу» ввели в строй. А в первый день зимы линейный корабль всплыл в доке.

В тот же день скончался его капитан Иван Алексеевич Корсаков. Хоронили каперанга здесь же, в Портсмуте. Контр-адмирал Елманов самолично забил крышку гроба и бросил первый ком земли в могилу. А вернувшись с похорон, отписал в Петербург прошение о выдаче вдове и дочерям покойного приличествующей пенсии.

Матросы Корсакова жалели. Был капитан незлоблив и заботу о подчиненных имел.

— Смерть — она, брат, чинов не разбирает, — вели они разговоры печальные, — был полковник, а стал покойник! С погосту пути обратного нету!

Среди матросов эскадры уважение Корсаков заслужил своим знаменитым «съестным приказом». Еще во время стоянки в Копенгагене собрал капитан «Европы» офицеров и обратился к ним:

— Господа! Не ради удовольствий, а ради Отечества нашего плывем мы в дальние пределы. И в этом едины с нижними чинами, равны с ними пред Богом и государыней! Так не совестно ли нам набивать чрева свои разносолами, когда служители от скорбутов околевают?

Собранные офицеры, не понимая, к чему он клонит, лишь недоуменно переглядывались.

— А посему, пользуясь властью, данной мне уставом морским, — продолжал Корсаков, — велю я отныне офицерам нашим питаться по раскладке матросской, а припасы кают-компанские давать лишь хворым. Деля поровну опасность смертную, должны мы делить поровну и тяготы наши!

Приказ Корсакова вызвал у офицеров эскадры разные толки: одни возмущались громогласно, узрев в этом подрыв власти и дворянских привилегий, другие посмеивались над юродством капитана «Европы», третьи отнеслись с должным пониманием.

Спиридов, которому о происшедшем на «Европе» незамедлительно доложил услужливый адъютант Фонде-зин, мер, однако, к своевольнику никаких не принял, ограничась репликой:

— Пусть поступает, как вздумается. На корабле он хозяин полновластный, ему и решать, как чему быть1

Так до самых английских берегов офицеры корсаков-ские вовсю хлебали матросские щи да уныло выколачивали за обедом из сухарей бесчисленных червей. Крепче всех колотил своим сухарем о дубовые доски сам капитан и кавалер Иван Алексеевич Корсаков.

Смерть застигла каперанга при выходе корабля из дока прямо на палубе. Лекаря, осмотрев тело, определили, что, не выдержав натуги, разорвалось сердце...

Осиротевшую «Европу» принял под свое начало Федот Клокачев.

В начале января нового, 1770 года Алексей Орлов наставлял в итальянском порту Ливорно грека Алек-сиано:

— Определяю тебя, Федор, в консулы российские. Будешь в Порт-Магоне встречать корабли наши, отдыхом и пищей мореплавателей снабдевать. Сноситься о всем происходящем надлежит тебе только со мною и нашим посланником в Англии Мусиным-Пушкиным. Для представительства жалую тебе патент, а в канцелярии получишь инструкции подробные да цифровой шифр. В делах и разговорах своих будь осторожен, отныне каждое слово твое имеет вес государственный! Помни и о том, что шпионы, почитай, всех держав европейских станут подле тебя крутиться. Письма посему пиши мне цифирью по известному только тебе одному ключу. Саму же цифирь составляй на италийском языке.

Алексиано скрутил в трубку протянутую ему патентную бумагу, засунул за обшлаг кафтана.

— Сделаю все от меня зависящее, чтобы остров Магонский стал истинным местом отдохновения мореплавателям нашим!

Орлов троекратно поцеловал новоявленного консула:

— Езжай с Богом, голубчик!

Порт-Магону предстояло стать основной тыловой базой русских эскадр на долгие годы. Впереди у Федора Алексиано был непочатый край работы!

В тот же день попутной шебекой он убыл на Минорку.

А в орловской приемной уже топтался курьер полковник Вдомирович с пакетом от Мусина-Пушкина.

Посол, успокаивая нетерпение графа, писал: «Христианские дворы предъявляют о намерении быть спокойными на войну нашу зрителями, хотя и завистливыми на знаменитые успехи всероссийского оружия глазами...»

До настоящих успехов на Средиземноморском театре военных действий было еще далеко...

Федор Алексиано в Магоне развернулся широко: закупал провизию и канаты, морские карты и гвозди, подкупал англичан и интриговал с французами. Сам в недавнем прошлом известный корсар, собирал он в Ма-гонской гавани морских повстанцев со всего Средиземноморья. Имена и подвиги их знала вся Греция: Ламбро Качиони, Антон Псаро, Яни Рейз и многие другие.

Корсары держались воинственно. В нетерпении ежедневно посылали к консулу представителей узнать, нет ли вестей от русского адмирала?

Один из славных «туркоедов», как они себя гордо именовали, грузный и усатый Ламбро Качиони быстро углядел в гавани знаменитую своей быстроходностью венецианскую яхту «Джелло». Решительный корсар тут же отправился к Алексиано.

— Федор, эта красотка должна стать моей, и если ты не поможешь мне ее получить, то сегодняшней ночью я возьму ее силой!

— Нет, нет, — замахал руками Алексиано, — выкинь эту глупость из головы!

— Я не узнаю тебя, мой старый боевой товарищ, твои ли это слова? Когда мы боялись тщедушных венециан и считались с ними? Ведь ты же грек! — накинулся на него корсар.

— Да, я грек, — невозмутимо отвечал Алексиано, — но сейчас я еще и консул в здешних местах от российской короны и поэтому считаю, что пиратский захват «Джелло» — любимой яхты дожа — может привести к нежелательным осложнениям с Венецией. Нам это ни к чему!

— Кому это нам? — еще больше удивился Качиони.

— Греции и России!

Тем временем в Лондоне в адмиралтействе шло внеочередное совещание. Обсуждался вопрос обстоятельств плавания русской эскадры и возможных вариантов его исхода. На совещании председательствовал первый лорд адмиралтейства Гаукс. Ввиду чрезвычайной важности решаемого вопроса прибыл на него и герцог Кумберлендский.

Прежде всего первый лорд зачитал секретное послание контр-адмирала Джона Эльфинстона из Санкт-Петербурга. Состоящий на русской службе англичанин подробнейшим образом описывал все обстоятельства подготовки к плаванию Средиземноморской эскадры. К письму агент прилагал списки капитанов кораблей и судов, их послужные списки и формуляры.

Затем слушали доклад капитана Портсмутского порта контр-адмирала Мура о состоянии русской эскадры в настоящее время. Мур был категоричен: русские находятся на пороге полной катастрофы. Свой вывод адмирал аргументировал веско:

— Джентльмены! Все до одного корабля России, дошедшие до моего порта, едва держатся на плаву. Я побывал под различными предлогами на большинстве из них и убедился в этом лично. Это же подтверждают и сами офицеры эскадры, в частности, наш соотечественник капитан Роксбург. Один из их флагманских кораблей тонет прямо в гавани и представляет собой груду дров. Я, джентльмены, как вы знаете, не одно десятилетие провел на палубах кораблей «летучей рыбы», но, поверьте слову старого моряка, ни за что на свете не вышел бы в море ни на одной из подобных посудин. Корабли русских рассыпаются даже на малой волне. Их капитаны безумно храбры, но настолько же и самонадеянны, что неминуемо обернется гибелью в море. Они забывают, что ходить с рогатиной на медведя и заниматься мореплаванием — суть разные вещи.

— Что можно сказать о командах? — оживился дотоле откровенно грустивший герцог Кумберлендский, подвигая к себе списки спиридовских капитанов.

— Смертность матросов огромна. Ежедневно они выкидывают в море до десятка-полутора трупов. В соответствии с союзническим договором я вынужден был предоставить им Гослазский госпиталь. По моим подсчетам,. тяжелобольных у них — каждый пятый. Сами команды состоят сплошь из вчерашних крестьян, опытных моряков крайне мало. Бунтов пока нет, но люди изнурены до последней крайности. Офицеры большей частью держатся дерзко и решительно, говорить стараются о предстоящих боях с турками, а не о своем настоящем положении.

— Они еще говорят о боях? — удивленно поднял брови герцог Кумберлендский. — Вот уж воистину перепутали рогатину с мореплаванием!

Собравшиеся сдержанно посмеялись, по достоинству оценив шутку.

— Ну, а впечатление об их адмиралах? — выждав, пока стихнет шум, задал вопрос первый лорд.

— Спиридов как моряк опытен, но упрям и, что самое главное, не пользуется поддержкой петербургского двора. Елманов более гибок, хотя и груб. В экспедицию попал случайно, в последний момент, по прихоти Слиридова, что может сказаться в будущем в их взаимоотношениях.

— Достаточно! — Первый лорд жестом остановил Мура. — Садитесь! Кто желает высказаться, джентльмены?

Слова попросил высокий и худой вице-адмирал Сандерс, командующий эскадрой метрополии:

— По-моему, здесь все ясно. Корабли у русских тонут, люди умирают, а ведь они не прошли еще и половины пути. Впереди Бискай! Если даже часть из них доберется до Средиземного моря, то там их быстро добьют турки, флот которых сейчас вполне боеспособен.

Сандерса дружно поддержали остальные.

— Понятно, — остановил дебаты лорд Гаукс. — Теперь о наших отношениях с русскими. Вчера я имел длительную беседу с Вильямом Питтом, который рекомендовал нам не слишком усердствовать в своей помощи им, а делать только то, что не сделать уже никак нельзя. Согласно договору, мы должны прикрывать русских от французского флота, но кто упрекнет нас, если мы случайно разминемся с ними и французы окажутся один на один с кораблями Спиридова? В море ведь всякое бывает... Наша цель — не обеспечить победу русских на Средиземноморье, а лишь хорошенько ткнуть туда всей их медвежьей мордой, да так, чтобы они там ее и разбили!

Поэтому вам, Сандерс, предстоит идти вслед за русскими и следить за каждым их шагом.

— Моя эскадра готова! — вскочил тот с места.

— Но учтите, сражаться вам, возможно, придется не с французами, как будет официально объявлено в парламенте о целях вашей экспедиции, а с русскими.

Первый лорд знал, что говорил. Свою карьеру он начал именно с этого, напав вероломно перед Семилетней войной на французский торговый конвой и уничтожив его.

Сандерс был тоже из решительных.

— У меня 11 кораблей, это более 800 орудий, я перетоплю всех, кто будет стоять у меня на пути, как котят!

— Нужна ли помощь, адмирал?

— Единственная, сэр. Я хотел бы видеть под своим флагом вице-адмирала Джона Байрона* и капитанов, на которых мог бы положиться в трудную минуту.

— Я подумаю над этим, — кивнул лорд. — Теперь дальше. На днях я обговорил с новым русским послом Мусиным-Пушкиным вопрос о присутствии на эскадре Спиридова нашего представителя лорда Эффингема, который будет информировать вас обо всем, что происходит у русских. В дальнейшем эти обязанности возьмет на себя контр-адмирал Эльфинстон. Я верю, что мы ведем беспроигрышную игру...

В карете с резными якорями на дверцах контр-адмирал Мур возвращался в Портсмут. Другая карета с такими же адмиралтейскими якорями уносила в Плимут, где готовились к выходу в море ударные силы метрополии, вице-адмирала Сандерса. Настоящая политическая игра только начиналась!

Через двое суток поздним вечером из Лондона на север по направлению к старому Медменхемскому аббатству выехала карета. Окна ее были плотно зашторены от лишних взглядов. Далеко за городом в пещерах под аббатством собирались по ночам рыцари элитного клуба «Адского огня». Туда и спешила обитая клеенкой карета.

Первый лорд адмиралтейства адмирал Эдуард Гаукс прибыл вовремя. «Рыцари» и «рыцарши» как раз выстраивались для начала ритуального шествия под предводительством бывшего канцлера казначейства, а ныне уэст-уайкомбского помещика Фрэнсиса Дэшвуда. К нему-то и направлялся первый лорд за советом: ведь скромный «рыцарь» Дэшвуд имел за плечами три десятка лет шпионской деятельности, в том числе при дворе русской императрицы Елизаветы.

Надев маску и зажегши свечу, Дэшвуд жестом пригласил Гаукса присоединиться к шествию. Цепочка рыцарей потянулась под сень центральной пещеры Духов. Чинно вышагивали министры и банкиры, члены парламенты и герцоги. Были здесь лидер радикалов Джон Уилкис и даже всемирно известный французский шпион кавалер-девица Д'Эон.

— Что привело тебя к нам, Эдвард? — подошел к Гауксу Дэшвуд, когда они достигли центральной подземной залы.

Блики факелов и свечей метались по стенам, над головами бесшумно кружили потревоженные летучие мыши. Члены клуба развели костер и начали свою полушутливую мессу. Дэшвуд увлек Гаукса в дальнюю галерею.

— Так что привело тебя к нам, Эдвард? — спросил он адмирала еще раз, когда собеседники оторвались от остальных на почтительное расстояние.

— Мне нужен твой совет по созданию сети осведомителей на русской эскадре.

— Но ведь у тебя под руками вся секретная служба, Эдди!

— К сожалению, там нет такого специалиста по России, как ты, Фрэнс, поэтому я и прибыл к тебе на мессу!

Из центральной залы доносилось нестройное пение гимна Святого Фрэнсиса Уайкомбского.

— Хорошо, — подумав, ответил Дэшвуд, — не позднее чем завтра я буду у тебя, а теперь нам пора немного поразвеяться. — Он подал первому лорду новую свечу взамен догоревшей...

На следующий день в кабинете адмирала Гаукса встретились трое: сам хозяин, уэст-уайкомбский помещик Дэшвуд и глава секретной службы британского флота секретарь адмиралтейства Филипп Стефенс.

Секретарь без бумаг, на память, излагал свой план организации разведки:

— На каждом судне необходимо иметь осведомителя. Прежде всего я рассчитываю на наших офицеров, находящихся на русской службе. Здесь трудностей не будет. Мною предусмотрен также подкуп русских офицеров и матросов. Самое сложное, на мой взгляд, — пересылка депеш, поэтому думаю от них отказаться.

— Резонно, — кивнул Дэшвуд, — русская контрразведка хороша, и пересылка почтой равносильна публикации в газете.

— Но ведь у нас надежнейшие шифры, а декан Уиллес — лучший шифровальщик мира? — поинтересовался первый лорд.

— Это так, сэр, но самый дешевый шифр обходится казне не менее чем в полтораста фунтов, и при этом нет никаких гарантий, что русские и французы его не раскусят, — разъяснил Стефенс.

— Так как же мы все-таки поступим?

— Думаю, помимо шифров следует писать тексты не видимыми чернилами на краях газетного листа. Депеши будут пересылать в Роттердам к местному нашему резиденту Уолтерсу, а уж от него — в Лондон. На весь путь неболее месяца, так, думаю, будет безопаснее.

— Весьма разумно, — поддержал его уэст-уайкомбский помещик, — но это крайний случай. Лучше будет передавать сообщения устно, через доверенных лиц.

— Кроме того, — продолжал секретарь адмиралтейства, — нами предусмотрена перлюстрация всех писем, идущих обычной почтой из Ливорно в Петербург. Почтовая служба давно куплена и проверена в деле.

— Кто же будет резиденствовать на русской эскадре? — продолжил расспросы Дэшвуд.

— Лорд Эффингем, которого мы уже готовим!

— Я хотел бы с ним побеседовать, Эдди!

— О, ты читаешь мои мысли!

— Нет, сэр, я лишь служу в секретной службе!

В эти дни глава английского правительства граф Чатам Биллем Питт Старший во всеуслышание заявил перед обеими палатами парламента:

— Джентльмены! Я не слишком поскромничаю, если скажу вам, что ныне в мире не должен быть произведенни один выстрел без того, чтобы британский кабинет не знал, для какой цели!

Слова его утонули в аплодисментах. Что ж, лорд Чатам имел для таких слов все основания...

Поздней осенью «Гром» предпринял еще одну отчаянную попытку прорваться сквозь полосу осенних штормов к Гибралтару.

Пятнадцать суток непрерывного урагана! Корабль метался средь разъяренной стихии, как жалкая щепка. Рвались паруса, в трюме хлестала вода. Рухнула (в третий раз за время плавания) грот-мачта. Изнуренные люди едва держались на ногах. Штормом корабль сносило на север. Шестого декабря, насилу вырвавшись из яростных объятий моря, «Гром» вернулся в Портсмутскую гавань. С трудом признав в истерзанном бродяге бомбардирский корабль, матросы и офицеры эскадры качали головами:

— Эко его расчихвостило!

Для помощи в починке была послана команда погибшего пинка «Лапоминк» с капитаном во главе.

Осунувшийся, заросший щетиной Ильин, встречая Извекова, пожал ему руку:

— Дай Бог нам, Евграф, не видеть более сей преисподней! — И, подумав, прибавил с решимостью: — И все же мы прорвемся к Гибралтару, назло всем чертям!

Сообщения с театра военных действий за декабрь 1769 года:

1 декабря. Войска Второй армии расположились на зимние квартиры и занимались заготовлением магазинов. Зима 1769—1770 годов ушла на приготовление к новой кампании, обучение новобранцев, пополнение припасов и исправление обоза. Вместе с тем между передовыми отрядами русской и турецкой армий периодически происходили столкновения.

5 декабря. Отряд капитана Зорича произвел поиск в районе татарских жилищ. У местечка Тераклия отряд был атакован 4 тысячами татар под командой молодого султана. Татары были разбиты. Затем отряд наш преследовал их до реки Великий Елтух.

8 декабря. Войска Сулеймана-аги окружили у монастыря Комани отряд подполковника Каразина, опрокинули его и нанесли значительную потерю арнаутам. Отряд Каразина укрылся в монастыре.

12 декабря. К монастырю Комани подошел отряд майора Анрепа и, несмотря на малочисленность, атаковал Сулеймана-пашу. Более хладнокровные советовали не подвергаться неравному бою, а подождать помощи. Бой продолжался несколько часов кряду, и неприятель не смог овладеть монастырем. Но Анрепу пришлось отступить к Бухаресту. В пути следования он был окружен турками. Сам Анреп был убит, вместе с ним погибло 153 человека и 2 орудия. Сулейман-па-ша ушел от монастыря к Фокшанам. Наши войска отступили из монастыря и присоединились к отряду генерал-майора Замятина, который стоял в то время близ Бухареста.

14 декабря. Отряд майора Апрея (из Первой армии), шедший из Бухареста к Карушу, проходя ущелье, был окружен двухтысячным турецким отрядом. Жестокая рукопашная схватка продолжалась несколько часов. В бою пали сто тридцать пять егерей и сам майор Апрей. Остатки отряда штыками пробились к Бухаресту. Турецкие потери — две тысячи человек.

Из Восточной тайной экспедиции:

Зима 1769—1770 годов. Отряды капитана 1 ранга Креницына и капитан-лейтенанта Михаила Левашева зимовали в Нижне-"Камчатске, постоянно испытывая крайнюю нужду, так как не получали ни порционных денег, ни «сухопутного провианта». Чтобы дожить до лета, организовали рыболовный промысел. Несмотря на трудности и лишения, готовились к плаванию и продолжали исследования...

Глава пятая

В то время пока корабли Елманова стояли на ремонте в Портсмуте, адмирал Спиридов с «Евстафием» и «Надеждой Благополучия» спешил вперед на всех парусах. Вот уж пропал за кормой Зюйд-Форлендский маяк. Вскоре дубовые форштевни передовых кораблей с ходу врезались в штормовые бискайские воды.

Бискай штормит почти всегда, но в период вестовых ветров в нем творится нечто невообразимое. Вал за валом в бешенстве несутся к берегу волны и, отхлынув, наталкиваются на идущие следом. Трудно передать, что делается тогда с кораблем.

Ветер ударил внезапно, он рвал паруса и гнул стеньги. Скоро с салингов линейного корабля потеряли из виду «Надежду Благополучия». Волны, подхватывая корабль, поднимали его на головокружительную высоту и, расступаясь, швыряли куда-то вниз. Компасная стрелка металась в картушке как безумная.

— Григорий Андреевич, люфт поменялся на зюйд-вестовый! — Капитан евстафиевский Круз кричал Спиридову прямо в ухо.

Тот пожал плечами: какая, мол, разница.

— Прошу позволения не приводиться к ветру. Осилим!

Адмирал махнул рукой:

— Действуй!

Круз решился на шаг отчаянный: не ложась в бейдевинд, как в подобных случаях предписано, спуститься в фордевинд. Предприятие рискованное, но каперанг в успехе маневра был уверен.

Пуча штормовые паруса, «Евстафий» мчался на юг. Борта черпали воду, в корму били настигающие волны.

— На руле не зевать! — кричал капитан.

— Есть не зевать! — хрипели рулевые в ответ. — Зевать нонче недосуг, всем пузом на штуре висим!

Зажав в зубах парусные ножи, карабкались по вантам сорвиголовы-марсофлоты, резали обрывки рваных полотнищ, крепили новые.

— Александр Иваныч, обошел бы ты корабль, глянул, что в деках творится, а я пока тут догляжу! — Адмирал склонился к Крузу.

— Есть! — Грохоча по трапу коваными ботфортами, Круз скатился вниз.

В деках пушечных смрад и вонь. В наглухо законопаченные люки сочилась вода.

— Эх, Бискайка, край света гиблого! — плевались матросы.

Каперанг едва пробирался в темени среди скученных тел и разбросанных вещей. Нрав у Круза свирепый, о том последний корабельный дек-юнга знает. Зубы кулаком прочистить для него — плевое дело.

— Ишь, развалили чрева свои, — зло ругался капитан «Евстафия», расталкивая ногами укачавшихся. — Лодыри!

И вдруг замер, изумленный. Впереди, верхом на пушке, восседал матрос-артиллерист и, не торопясь, остругивая ножом с кости солонину, смачно ее жевал. От бешенства у Круза округлились глаза:

— Скотина! — затопал он ногами. — То ли время жрать теперь! Райны захотел, негодяй!

Бывшие неподалеку матросы испуганно прижались к борту в ожидании скорой развязки. Артиллерист соскочил с пушки:

— Я, ваше высокоблагородие, думаю, теперь-то и поесть солененького, может, доведется вскоростях пить много!

Общий хохот был ему ответом. Опешивший Круз невольно улыбнулся. Злость прошла.

— Смотри у меня, шельмец языкатый! — погрозил он мясистым пальцем. — Еще попадешься — велю профосу выдрать нещадно!

Проводив глазами капитана, артиллерист вытащил из-за пазухи еще один «мосол» и, залезши на пушку, продолжил прерванное занятие.

— Матрос я ражий, да язык мой вражий! Слушай присказку, ребята:

На море-окияне,

На острове Буяне

Стоит бык копченый,

В боку чеснок толченый,

А ты с одного боку режь,

А с другого макай да ешь!

— Ну, Леха, ну, Кот-бахарь! — смеялись повеселевшие матросы. — Эко ты Круза бешеного отшил ловко!

Рискованный маневр «Евстафия» полностью оправдался, и скоро корабль вырвался из штормовых объятий. Сменившись с вахты, офицеры горячо обсуждали ближайшее будущее. Ворочаясь на своих зыбких ложах, мучились в догадках.

Офицерам, как и матросам, постоянного места жительства на корабле не положено. Отдельные каюты были непозволительной роскошью и полагались лишь адмиралам и капитанам. Поэтому ютились, кто где приткнется.

Штурманы и констапели располагались в глухой констапельской, там же размещалась и судовая канцелярия. Мичманы и гардемарины квартировали под шканцами в перегороженных досками каморках. Чтобы как-то создать в своих убогих жилищах уют, оббивали они переборки пестрым сукном. Там же, под шканцами, по правую сторону, отгораживался обычно закуток для священника да втискивался увесистый корабельный образ. Капитан-лейтенантам и лейтенантам, как старшим по чину, дозволено было спать по ночам в кают-компании.

Упираясь головой и ногами в дощатые стенки своих клетух, чтобы не вылететь из койки на качке, евстафи-евские офицеры рассуждали:

— Английцам ноне не в пользу наше истребление флотом бурбонским. Не допустят они, чтобы всю торговлю в Ливорно прибрал к рукам Версаль, сдохнут, а не допустят! Посему Шуазель, министр французский, недерзнет идти с нами на спор пушечный только из-за спасения турецкой морской силы. Всякому своя шкура дороже!

Кувыркаясь на крупной океанской зыби, «Евстафий» продолжал свой путь. Едва поубавилось волнение, велел Спиридов собрать подле себя гардемаринов и мичманов, приказал денщику вынести из каюты своей величайшую ценность — Гадлеев квадрант, подаренный самим Михаилом Ломоносовым. Офицерская молодежь глядела и не дышала. Не каждый день доводится видеть столь редкостный инструмент.

— Ну-ка, — окликнул штурмана Спиридов, — тащи мне карту меркарторскую, синусы со склонениями солнечными да таблицы майеровские*. Буду сих господ обсервациям учить!

Ровно в полдень измерил он и рассчитал самолично широту, а в сумерках, измерив лунное расстояние и поколдовав над майеровской казуистикой, высчитал и долготу.

— Вот, — сказал не без гордости, — учитесь, как надо! Это вам не по прошпектам с барышнями шлындрать. Чтобы каждый из вас до прихода в воды Эгейские щелкал задачки навигацкие, аки орешки!

— Ежели люфт «мордавинд» не повернется, назавтра будем у скалы Гибралтарской! — прикинул Круз, нанеся обсервованное место на карту.

Следующим утром «Евстафий» плыл Гибралтарским проливом.

Заходить в Гибралтарский порт Спиридов отказался наотрез.

— И так уже наотдыхались по всей Европе более чем надобно, плывем прямо на Минорку! — объявил он офицерам.

Последнее время адмирал держался в стороне от всех, был, как никогда, молчалив и мрачен. Внизу в духоте каюты у него умирал сын. Младший, Алексей, не отходя, сидел подле брата, метавшегося в горячечном бреду, а сам адмирал мог позволить себе лишь изредка спускаться туда и, крепясь из последних сил, ободрять сына в его предсмертных муках. Андрюша Спиридов быстро таял ночными потами. Лекарь отводил взгляд, надежд на выздоровление не было. Умирая, первенец адмирала плакал, но не от жалости к себе, а от обиды жгучей.

— Отец! — шептал он черными, потрескавшимися губами. — За что так несправедлива ко мне судьба? Почему умираю я не в баталии жестокой, а в постели пуховой, не от ран смертельных, а от горячек проклятых?

Что мог ответить отец?

В несколько дней Спиридов постарел на добрый десяток лет. Легли на лице глубокие морщины, потух взор, щедро обметало сединой голову. Есть ли на свете что-либо более горькое, чем видеть, как угасает любимое дитя?

Гибралтар прошли без задержки. На траверзе мыса Альмина разминулись с потрепанным французским судном. Опасаясь подвоха, Спиридов был крайне осторожен, но все обошлось. Судно, отсалютовав российскому кораблю спусканием марселя, проплыло мимо. Французский капитан в знак приветствия приподнял шляпу. На корме русские моряки прочли: «Адур». Имя капитана было Жан Франсуа Гало де Лаперуз и никому ничего не говорило...

И вот наконец перед «Евстафием» — Средиземное море. Адмирал велел играть сбор. Став перед строем, он обратился к собравшимся со следующими словами:

— Господа офицеры и доблестная команда! Обошед Европу, видим мы себя в водах здешних. Вам, опытные путеводы, принадлежит теперь благодарность наших сородичей. День сей будет знаменит в Отечестве нашем тем, что сыны его впервые проникли в столь дальние моря могучим флотом и победоносный флаг российский ознакомился со здешними берегами. Вам, достойные сотрудники мои, предстоят новые достохвальные подвиги. Соединим же сердца и души наши к исполнению оных.

Из письма Екатерины II Вольтеру 29 октября 1769 года: «Надеюсь, государь мой, скоро получить через Вас известие о моем флоте. Это новое зрелище в Средиземном море. Надо будет смотреть, что он делает».

Неся все паруса, «Евстафий» широко забирал ветер. У борта резвились дельфины, вдалеке маячили фелюки греческих корсаров. Корсары встречали флагманский корабль Спиридова торжественно. Окружив его, трубили они в медные сигнальные рожки, дымно яалили из пушек и мушкетов, закрепленных на бортах.

Шлюпками к Спиридову прибыли их предводители: Ламбро Качиони и Псаро. Офицеры и матросы «Евста-фия» с любопытством глазели на вычурно разодетых корсаров. Особенно выделялся Качиони. На первом арматоре Греции была широкая красная рубаха и подвернутые до колен широченные шаровары. За шитым золотом поясом торчало с полдюжины пистолетов и ятаган богатой работы. На голове красовался роскошный шлем с белоснежными страусиными перьями. Обуви, однако, корсары не признавали и гордо шлепали босыми пятками по палубе. Рассказав адмиралу о последних событиях в Морее, показали ему на картах опасные течения и подводные скалы, удобные стоянки и сильные турецкие крепости. Дали они и лоцмана своего наилучшего, Анастасия Марко.

— Каково вы турков щиплете и насколько боятся они дерзости вашей? — поинтересовался, как всегда, дотошный Спиридов.

— Нет мыса в Морее и острова в Архипелаге, где бы не слышали наших выстрелов, а именами нашими пугают османы детей своих! — гордо отвечали ему Качиони и Псаро.

На семнадцатые сутки плавания «Евстафий» шумно бросил якоря у обрывистых берегов Минорки. То было место сбора всей эскадры — английская крепость Порт-Магон. В тот день Спиридов лишился сына... В дневнике оставил он скорбную запись: «До сего дня еще ни один час не прошел, когда бы я без прискорбности пробыл».

Удар был тяжелый, но, увы, не последний. В Магоне догнал адмирала рескрипт с очередным выговором от Екатерины за медлительность плавания и множество больных.

А через несколько дней приплыл из Ливорно на попутной английской бригантине младший из братьев Орловых — Федор.

Из всех пяти братьев младший Федор был и самый бесталанный. В нем не было житейской мудрости Ивана и академического ума Владимира, не было и здорового авантюризма Григория с Алексеем. Даже после восшествия на престол Екатерины II, когда все Орловы получили от щедрот ее в полной мере, Федора так и не смогли приставить к сколько-нибудь серьезному делу. Историки пишут об этом обтекаемо и невнятно: «Был беспрерывно в правительствующем сенате при текущих делах». И вот теперь Алексей, забрав «младшего» к себе в Италию, решил использовать его хотя бы своим доверенным курьером. Привез Федор с собой Спиридову конверт, печатями засургученный. Кинул его на стол перед адмиралом:

— Читай!

В бумаге гербовой черным по белому значилось, что с приходом в Средиземноморские воды весь флот поступал под команду графа Алексея Орлова, отныне главнокомандующего «всей экспедицией на море и на сухопутном пути». В мгновение ока Спиридов лишился всего, чем жил, о чем мечтал, на что надеялся. Отныне он становился адмиралом без флота, начальником без подчиненных.

Солнце играло бликами на подволоке каюты. Слири-дов сидел, уставившись в одну точку. Случилось то, чего он больше всего боялся, — его постыдно обманули.

Федька тем временем уже вихлялся по шканцам.

— Велено адмиралу вашему сдать немедля команду над флотом братцу моему! — сообщал он всем словоохотливо.

Офицеры отводили взгляды — противно!

А на следующий день Орлов еще одну бумаженцию вытащил. Прочитали ее Плещеев с Крузом и ахнули разом. Сколько жили оба на свете белом, ни разу такой ерундовины не слыхали. Велел в своей бумажке Алексей Орлов на страх неприятелю именовать впредь фрегат «Надежда Благополучия» линейным кораблем, а все пинки и пакетботы, при эскадре находящиеся, — фрегатами, дабы турок устрашить и силы эскадры увеличить.

— Вот дела! — шептались в кают-компаниях. — Кабы еще и пинки в корабли линейные переделать, тогда бы турка окаянный уж точно в шальвары свои наложил!

Несмотря на смерть сына и официальное отстранение от должности, внешне Спиридов трудился как ни в чем не бывало. Ни разу ни словом, ни жестом не выдал адмирал своих чувств. По-прежнему оставался он предельно собранным и занятым с утра до глубокой ночи бесконечными эскадренными делами: осматривал с консулом Алексиано склады с продуктами, вел переговоры с британским губернатором и посланцами мальтийского ордена, лично встречал все прибывавшие один за другим корабли и суда эскадры. Собрав вокруг себя греческих арматоров, адмирал выдал им патенты на право захвата судов неприятельских. Затем наставлял их тщательно:

— Задачу вашу вижу не в пленении шебек грузовых, а в выискивании вестей знатных о флоте агарянском. Чем больше выведаете, тем легче будет нам с ним управиться. Посему не лезьте на рожон, а вейтесь за басурманином, аки ласточки за коршуном!

— Что с врагами нашими заклятыми — берберийцами — делать? — поинтересовался Ламбро Качиони.

Спиридов ненадолго задумался, потом сказал:

— Разбойников африканских, ежели пакостей делать не станут, не трогать, а коль случится застать их в нападении на судно христианское, тогда бить без пощады!

Наполнив паруса свежим ветром, легкие фелюки устремились на поиски турецкого флота: Псаро — к берегам Морей, Качиони — в Архипелаг, Яни Рейз и братья консула Паниотти — с Антоном Алексиано к Дарданеллам*.

Адъютантом к себе адмирал назначил сорокалетнего греческого морехода Николая Кумани*, которого раньше держал переводчиком в мичманском чине. Во всей отчаянной плеяде греческих корсаров Кумани выделялся особо. Еще десятилетним мальчишкой, убив турецкого карателя, бежал он с родного Крита. Плавал юнгой на купеческих судах, много лет служил матросом в английском флоте, храбро сражался с турками, а затем бежал в Россию, где и поступил на флот. Кумани в совершенстве владел семью языками, но был неграмотен. Память его была феноменальной и поражала современников. Такой адъютант был Спиридову совершенно необходим.

А впереди у Спиридова были иные неотложные заботы. Адмирал умел переступить через личное ради Отечества.

«Три Иерарха» проскочил Бискай на редкость удачно, залив к тому времени уже штормил. Присоединив к себе по пути «Святой Иануарий», Грейг завернул в Гибралтар. На рейде британской крепости качались фрегаты английского командора Проби. Пригласив к себе Грейга, он за кружкой доброго грога выговаривал бригадиру:

— Экспедиция эта есть авантюра, и весьма прискорбно, что славные британские моряки участвуют в ней. Можешь поверить мне, Самюэль, что мы, англичане, еще пожалеем о нынешней нашей близорукости. Русским не место в Средиземноморье, лучше всего было бы

их перетопить по дороге, но, думаю, за нас справятся турки. Флот у них весьма приличный, над его подготовкой хорошо потрудились французы, и не русским недоучкам с ним тягаться!

Грейг, попивая грог, больше помалкивал.

Тогда командор Проби перешел к самому главному:

— Самюэль, помнишь ли ты славного старшину Стефанса, с которым мы вместе глотали свинец при Бель-Илле? Стефан весьма сожалеет, что не смог повидать тебя в Портсмуте, и кланяется тебе.

Лицо Грейга разом окаменело, лишь бился предательски под глазом нерв.

— Что же ты не рад, старина? — засмеялся командор Френдрик Проби. — Нехорошо забывать старых друзей!

— Что ему от меня нужно? — наконец выдавил из себя Грейг.

— Стефане, если помнишь, никогда не был зловредным малым. Он и сейчас просит тебя о немногом — всего лишь регулярного извещения о планах вашей эскадры, пересылать ничего на надо, джентльмены из секретной службы отыщут тебя сами. Ну а Родина тебя не забудет!

— Я не шпион, а моряк! — отрезал капитан «Трех Иерархов», вставая.

Руки его дрожали от волнения. Чтобы не выдать себя, Грейг засунул их в карманы камзола.

— Ты же англичанин, Самюэль, опомнись! — встал рядом Проби.

Мгновение бывшие товарищи стояли друг против друга. Лицо в лицо, глаза в глаза.

— Нет, Френд, ты забыл, что я шотландец и родина моя не Лондон, всего лишь Инверкидзинг!

— Тебе не будет дороги назад, предатель!

— Что ж, я буду с честью служить России.

Уже уходя, Грейг обернулся:

— Прощай, Френд! Как жаль, что сегодня умер мой боевой товарищ!

В Гибралтаре «Иерархов» нагнала «Надежда Благополучия», за ней следом «Соломбала» и «Венера». Пополнив припасы, бригадир нанес прощальный визит местному генерал-губернатору Бойдому, и русские корабли устремились в лазурные воды Средиземноморья.

Скоро в Порт-Магоне собралась почти вся эскадра. Невзирая на личные обиды, Спиридов денно и нощно об-мысливал верный план поиска и уничтожения турецкой силы. Да не тут-то было. Алексей Орлов в очередном письме велел делить эскадру на отряды. Одному из них под началом адмирала велено было идти в греческий порт Виттуло, другому под брейд-вымпелом Грейга в Ливорно, чтобы там принять на борт самого главнокомандующего. Братца Федора Алексей Орлов оставил при Спиридове, для догляду.

Спустя несколько часов Магонская гавань опустела, там остался лишь переполненный больными транспорт «Сатурн».

В эти дни Екатерина II писала Вольтеру: «Мустафа запрещал верить в возможность прибытия моего флота в Средиземное море. Он говорил, что это слух, распространяемый неверными для устрашения служителей Магомета. Блистательная Порта, несмотря на свою блистательность, не отгадала этого...»

Пока Первая русская Средиземноморская эскадра пробивалась через шторма к берегам Греции, далеко на востоке посреди бескрайних степей создавалась Азовская флотилия.

Тянулся к Дону бесконечной вереницей работный люд. Шли целыми артелями: мастеровые и кузнецы, конопатчики и плотники, парусники и канатчики. Вдоль Азовского побережья, рискуя угодить под татарские пули, лазили дотошные гидрографы адмиралтейств-коллегий. Осматривали старые причалы, замеряли глубины, описывали берега и отмели.

Алексей Сенявин уже побывал зимой 1769 года на Дону и в Таганроге, но пребывание то было непродолжительным. Едва командующий Азовской флотилией покинул Петербург, как'сразу там застопорилась вся работа. Пришлось ему вскорости возвращаться и вновь заниматься бумагами, складами и обозами. Но, едва досидев до весны, он засобирался на юг, теперь уже окончательно. Перед убытием Сенявина приняла Екатерина II.

— Ваша и Средиземного моря экспедиции есть детища мои, под сердцем лежавшие, исход их благополучный вижу я во снах своих! — говорила ему императрица, поглаживая лежащего на коленях лохматого английского пуделя. — Таганрог и Азов — эти два драгоценных камня должны получить достойную оправу — вашу флотилию, адмирал. Разумеете ли вы это?

— Уразумею, государыня, только тесно мне будет средь берегов азовских!

— Придет время, — улыбнулась Екатерина, — и увидит российский флаг не только море Азовское, но и Понт Эвксинский с Боспором. Но уж очень медленно плывет адмирал Спиридов. Может, нерадивость его всему виной?

На Сенявина внимательно смотрели четыре глаза. Первые — с собачьей злобой, вторые — с нетерпеливым ожиданием ответа.

— Нет, Ваше Величество, — ответил контр-адмирал твердо, — Григорий Андреевич моряк искусный, а что плывет не скоро, так только по причине, что суда его починки требуют и служители болеют да мрут...

— Про то мне известно! — перебила его императрица. — Но от чего же они мрут?

— От горячек и поносов разных, — не моргнув, тут же разъяснил Сенявин.

— Фи! От поносов хороша можжевеловая водка. Могли бы набрать побольше да и пить понемногу! — Екатерина поморщилась и, встав, скинула колченогого пуделя с колен. Шурша шлейфом по паркету, подошла к контр-адмиралу: — Гибралтар нашим морякам казался

концом света. Ничто на свете нашему флоту столько добра не сделает, как ваша и Спиридова экспедиции. Все гнилое и закостенелое наружу выйдет, и будет он обточен круглехонько. А я и все россияне будем ждать от вас подвигов на морях южных! Ведь на вас вся Европа смотрит. Вот что вчера я из Франции получила от одного из своих друзей. — Екатерина неторопливо подошла к стоявшей на низком столике шкатулке и, открыв ее, вынула письмо. Щуря близорукие глаза, зачитала по-французски: «Дай Бог, чтобы Ваше Величество успели завести на Черном море сильный флот. Вы, конечно, не удовольствуетесь продолжением оборонительной войны, и я весьма уверен, что Мустафа будет побит на суше и на море». Это пишет наш друг Вольтер, — проговорила она, положив письмо обратно, — мы все будем молиться за ваш успех!

— Не пощажу живота своего! — склонил голову Сенявин и, печатая шаг, покинул залу.

Вице-президент адмиралтейств-коллегий Иван Чернышев, сам собиравшийся убыть послом в Англию, напутствовал командующего Азовской флотилией с теплотой душевной:

— Бога ради, постарайся быть достойным имени сына Наума Акимовича. Дерзай, чадо!

Через несколько часов перекладной возок уже вовсю колотил Сенявина по ухабам российских дорог.

За Калугою завернул контр-адмирал в деревушку Комлево к двоюродному брату Николаю.

Был Николай помещиком руки средней, жил скромно. Служил он когда-то, как и все Сенявины, на флоте, но карьеры особой не сделал и рано вышел в отставку.

Встретились братья радостно. Сколько лет не виделись! Говорили несколько часов кряду, за столом сидя.