Чесменский бой (Часть 6)

330
Просмотров



Екатерине отписал он по этому поводу следующее: «Если бы Эльфинстон хоть чуть проиграл, от бешенства... его могли бы все в порте быть заперты и неизбежно погибнуть, а теперь все мы вместе, что Бог даст»*.

В конце встречи Спиридов попросил Орлова подождать, пока прибудет вызванный им с «Евстафия» флаг-капитан Плещеев. Далее разговор шел уже при наглухо закрытых дверях. Выслушав доклад Плещеева о преступной деятельности контр-адмирала Эльфинстона, Орлов долго молчал, перебирал представленные ему бумаги. Затем задумчиво посмотрел в открытое окно адмиральского салона.

— Не могу я, едва вступив в командование обеими эскадрами, начинать с ареста одного из командующих. Чтобы в Петербург под конвоем отправлять, мне надо самому приглядеться к деяниям его.

— Деяния имеются, ваше сиятельство, и вы об этом знать уже изволите! — сдерзил Плещеев.

Но Орлов пропустил дерзость мимо ушей.

— Верно говоришь, каперанг, но спешить я все же на сей раз не стану.

Пятнадцатого июня корабли подошли к острову Парос и, найдя укромную бухточку у местечка Трия, принялись пополнять запасы воды.

— Худая стоянка лучше доброго похода! — шутили на кораблях.

Парос — жемчужина Эгейского моря, родина Фидия и Праксителя.

Солдаты и матросы, будто дети, радовались густоте трав, воркующим в зелени голубям:

— Вот где, Господи, благодать-то!

С «Ростислава», торопясь, перегружали на «Гром» бомбы. На «Саратове» спустили бригадирский брейд-вымпел. Злопамятный Эльфинстон добился своего: Ивана Барша* отстранили от капитанства. Сдавшего командование «Саратова» бригадира определили в младшие лейтенанты...

Так были оценены заслуги этого боевого офицера.

Наступала пора решающих сражений на море. Российская эскадра, покидая гостеприимный Парос, держала курс к анатолийским берегам. Где-то там, по сведениям арматоров Лабро Качиони, должны были находиться морские силы Великой Порты. Русские моряки выводили свои корабли с великой верой в успех. Им нужна была только победа!

За резными окнами кормовой адмиральской каюты лениво плескалась волна. «Реал-Мустафу» легко покачивало. Возлежа на подушках, Гассан-бей Джезаирли и торговец Ахмет-ага потягивали кофе и поругивали нерешительного великого адмирала.

— Ясно одно, — рассуждал Гассан-бей, — гяурам долго без портов в здешних водах не продержаться, нам следует истощить их в бесплодных скитаниях в море, а затем внезапно напасть и истребить!

— Светел твой разум, Джезаирли, — кивнул головой Ахмет-ага, — но послушай и мой совет. Не нравятся мне рыбаки, что крутятся все время подле нас. Поверь мне, пока их ладьи будут рядом, презренный Спиритуф будет знать о нас все!

Гассан-бей, поднявшись, подошел к растворенному окну и в раздумье глянул в голубую даль, где белели косые паруса греческих фелюк.

— Ты верно говоришь, Ахмет, — обернулся он к приятелю. — В самом деле: что делать здесь рыбакам? Зато есть чем заняться корсарам! Немедленно возьми несколько быстрых фрегатов и разгони этих негодяев. Пойманных казни на месте, а разговор по этому поводу с капудан-пашой я беру на себя.

— С этого дня у гяуров забот поприбавится! — самодовольно ухмыльнулся Ахмет-ага и запахнул стеганый халат.

— Время — высшая из драгоценностей, так не будем терять его даром!

В тот же день по всему Архипелагу разгорелись кровопролитные схватки греческих арматоров с фрегатами Ахмет-аги. И горе было тем несчастным, кто попадал в его руки, живые завидовали мертвым... Корсары бились отчаянно, но пока они вели неравную борьбу с легкими силами турок, линейные корабли Высокой Порты исчезли...

Дальнейшие попытки Спиридова и Ламбро Качиони найти их ни к чему не привели...

— Искать! Искать! — требовал адмирал у арматоров. — Делайте что хотите, но я должен знать: из-за какого угла нанесет мне удар Един-паша!

В помощь грекам он выслал все, что только было у него под рукой. Но капудан-паша будто растворился со своей армадой среди бесчисленных островов Архипелага. Джезаирли и Ахмет-ага задачу свою выполнили блестяще!

Сообщения с театра военных действий за первую половину июня 1770 года:

1 июня. Армия генерала Румянцева выступила из лагеря у реки Раховец и двинулась вперед скорым маршем.

9 июня. Передовые отряды армии подошли к реке Прут и стали здесь лагерем. Одновременно к Пруту подошел из Молдавии корпус генерала Репнина.

10 июня. Турецкая конница атаковала авангард армии — корпус квартирмейстера Боура, но была отбита. Русская квалерия преследовала неприятеля двадцать верст. Крупные силы татар и турок скопились в трех верстах ниже местечка Рябая Могила.

Из Восточной тайной экспедиции:

Июль 1770 года. В начале месяца галиот «Святая Екатерина» и гукор «Святой Павел» были изготовлены к новому плаванию. Перед самым выходом в море, изучая течение реки Камчатки, перевернулся на челне и утонул капитан 1 ранга Петр Креницын. В командование экспедицией вступил капитан-лейтенант Михаил Левашов. Исследования продолжались...

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. Баталия жестокая

Глава первая

Первая армия генерала Румянцева находилась на марше, когда ее командующий получил пакет из Санкт-Петербурга. То было письмо императрицы. Екатерина II писала Румянцеву весьма язвительно и обидно: «Не спрашивали римляне, когда... их было два или много — три легиона, в каком числе против них неприятель, но где он? Наступали на него и поражали и немногочисли-ем своего войска побеждали многособранные против них толпы».

Утром 15 июня 1770 года командующий Первой армией отрядил генерал-квартирмейстера Боура для рекогносцировки турецких позиций урочища Рябая Могила. Доклад был неутешителен. Впереди войск, преграждая им путь, протекал болотистый ручей, далее располагались крутые высоты, занятые неприятелем.

— Наступление невозможно! — сделал вывод об увиденном Боур. — Ибо неприятель помимо прочих препятствий вознамеривается воздвигнуть еще и сильный ретраншемент и уже устанавливает на оном четыре десятка пушек!

Румянцев в задумчивости покачал головой:

— Едино возможный путь наш — нанесение удара решительного по флотам. Нападение и успех возможны. Атаку назначаю на два часа пополуночи!

Командующий мог рассчитывать только на внезапность нападения, и это ему удалось.

Атака производилась скрытно. Оставив в лагере бивачные костры, Румянцев к рассвету уже завершил двусторонний охват противника. В утреннее небо взвились три ракеты. Ударили барабаны. Корпус Боура атаковал турецкий ретраншемент «в лицо». Генерал Репнин наносил удар слева.

Командующему доложили:

— Турецкие и татарские обозы под охраной спешно двинулись назад!

Сидевший на разостланной конской попоне Румянцев сразу оживился:

— Хорошо! Значит, неприятель сомнение в своем успехе имеет великое! Нам же надобно его в том еще боле утвердить! — Он обернулся к толпившимся поодаль адъютантам. — Скакать немедля по корпусам и передавать мой ордер об усилении натиска!

Желая перехватить инициативу, турки бросили вперед свою конницу. Размахивая кривым саблями, лихие наездники попытались опрокинуть пешие каре. Навстречу им понеслись русские гусарские полки: Ахтыр-ский, Харьковский и Сербский. В скоротечной, но жестокой рубке противник был обращен в бегство. Часть татар во главе с сыном крымского хана Дели Султан-Керимом, засев в одном из близлежащих оврагов, пыталась отстреливаться, но была быстро перебита кавалеристами генерала Подгоричани. Бежавших преследовали кирасиры и карабинеры генерала Салтыкова. А пехота уже взбиралась на ретраншемент. В тыл неприятелю целил «летучий отряд» Григория Потемкина. Теперь уже побежали все...

— Посчитать потери! — распорядился Румянцев.

— Семнадцать человек! — доложили ему.

Армия продолжила свой поход, не давая опомниться неприятелю, Румянцев гнал его вдоль левого берега Прута к Дунаю.

После сражения Румянцев направил отряд Потемкина для наблюдения за отступающим противником. Вскоре между течениями рек Прут и Ларга авангарды Первой армии обнаружили неприятельский лагерь. Чтобы не дать всем этим отступавшим и пришедшим из Молдавии войскам соединиться с главными силами визиря, Румянцев решил немедленно атаковать их.

Подошли к переправе через речку Серет. Разыгралась непогода: поднялся ветер, небо стало темным от набежавших туч. Солдаты заволновались, видя в этом недобрый знак. Отважные ободряли оробевших.

Подъехав к наскоро разбитой палатке, Румянцев соскочил с лошади и принялся расхаживать взад-вперед, разминая затекшие ноги.

С холма к нему в бешеном аллюре летел посыльный офицер.

— Ваше превосходительство! Только что на передовых форпостах ранен пикой и пленен татарами майор Зорич! — глотая слова, доложил он.

Секунд-майор Зорич был любимцем всей армии и по праву считался одним из храбрейших и дерзких партизан...

— Попытайтесь отбить или обменять на кого-нибудь из пленных знатных татар! — ответил командующий. — Да торопитесь, татары ждать особо не будут. Надо успеть, пока они с ним чего-нибудь не вытворили!

Румянцев был озадачен. Сейчас впереди русской армии выдвигалось из-за Дуная главное воинство Высокой Порты, с тыла угрожала татарская конница. Выход был один — разбить наступавших по очереди, не дав им объединиться. Надо было торопиться.

Крымский хан готовился к обороне у впадения реки Ларги в Прут. А русская армия, совершив стремительный бросок, уже находилась поблизости, всего в нескольких переходах от него. Против пятнадцати тысяч у Румянцева неприятель имел все восемьдесят, но это в русской армии никого не смущало.

На военном совете решено было противника атаковать со всею фурией ночью. Быстро навели мосты по реке выше неприятеля, и в два часа ночи войска начали скрытую переправу. Перейдя Ларгу, полки выстраивались в боевые каре и скорым шагом устремлялись вперед на врага, стараясь охватить его с флангов.

При Ларге Румянцев применил новую тактику для действия против иррегулярных войск. Он построил войско в четыре каре: два нацеливались на фланги, два предназначались для атаки с фронта. Кавалерия в одно время с фланговыми каре должна была ударить противнику в тыл.

Вскоре появление русских войск было замечено, и сразу же последовала бешеная атака татарской конницы. Не смолкая, палили картечью пушки, гремели барабаны. Бой стих лишь к вечеру.

А едва забрезжил рассвет, огромная масса неприятельской конницы под предводительством Абды-паши с диким гиканьем вновь атаковала русские полки. Главный удар приняли на себя солдаты корпуса Репнина. Им было неимоверно трудно, но они выстояли и отбросили татарскую конницу. Честь им за это и хвала!

Пока большая часть полков отбивалась от конников Абды-паши, дивизия генерала Племянникова прорвалась к вражескому лагерю. Татары бежали так же стремительно, как только что атаковали...

Румянцев сообщал императрице: «В сей день, то есть 7-го июля, достигнувши неприятеля за речкою Ларгою на высотах, примыкающих к левому берегу Прута, одержала армия Вашего Императорского Величества величайшую над ним победу. Было тут турков и татар пре-многочисленно, а командовали ими сам хан Крымский и паши: Абаза, Измаил и Абды. Последний присоединился к ним с правого берега Прута с своим лучшим войском в пятнадцати тысячах, и так считалась вся их армия до восьмидесяти тысяч. Неприятель с таковыми великими силами имел лагерь на превысокой и неприступной горе с обширным ретраншаментом, и его канонада командовала всею окрестностью... Мы, несмотря на все сии выгодные позиции, на рассвете с разных сторон поведши атаку, выбили штурмом неприятеля из всего его лагеря, поражая сопротивляющихся и брав одно за другим укрепления, коих было в оном четыре.

Хотя неприятель сильным огнем из своей артиллерии и мелкого ружья, продолжая более четырех часов, устремлялся давать отпор, но ни сила орудий, ни персональная его храбрость, которой в сем случае надлежит отдать справедливость, не постояли против превосходного мужества наших солдат, которые коль скоро коснулись поверхности горы, то и сделались мы победителями, а неприятель с превеликим уроном в наглой обратился бег.

Не только место лагеря, что под нашею теперь пятою, но и всеми пушками, коих с первого взгляду считаем до тридцати, артиллерийским запасами, палатками, разного провизиею, посудою, скотом и каков только был багаж, мы в свою корысть завладели».

При первом известии о победе при Ларге Екатерина сразу же назначила «достодолжное благодарение Всевышнему», которое должно было проводиться в ее личном присутствии, при стечении «всего народа». Место для проведения торжественного богослужения тоже было избрано с большим смыслом. Екатерина II повелела провести благодарственный молебен в старой церкви Рождества Богородицы на Невском проспекте. Здесь хранилась особо почитаемая икона Казанской Божьей Матери — символ и залог победы России над ее врагами. Эта икона сопровождала ополчение Минина и Пожарского при освобождении Москвы от поляков. После основания Петербурга, в разгар войны со шведами, Петр I распорядился перевезти святыню в новый город, подчеркивая твердость своих намерений сохранить Северо-Западный край за Россией. И теперь Екатерина II на другой же день после известия о победе при большом стечении народа и под грохот пушечной пальбы салюта отметила новый успех русского оружия. Она щедро одарила выдающегося полководца.

Екатерина II послала Румянцеву благодарственное послание «с изъявлением благодарения за победу при Ларге»: «Граф Петр Александрович! Вы легко себе представить можете, с коликим удовольствием я получила известия чрез полковника Каульбарса о совершенно вами одержанной победе над неприятелем при речке Ларге. На другой день я со всем народом приносила Всевышнему достодолжное благодарение при пушечной пальбе в церкви Казанской Богоматери. Но наивящше чувствовала цену сего происшествия, когда 25 числа сего месяца усмотрела из привезенных поручиком гвардии Хотя-инцовым и подполковником Мордвиновым писем обстоятельные описания сей славной вам и всем в сражении бывшим войскам баталии, при которой высшее воинское искусство предводителя было поддержано храбростью и неустрашимостью подчиненных ему воинов. Что более услуги к Отечеству, то менее цены оным можно определить настоящее время. Одно потомство означает степени славы знаменитым людям всякого рода.

Вы займете в моем веке несумненно превосходное место предводителя разумного, искусного и усердного. За долг почитаю вам отдать сию справедливость и, дабы всем известен сделался мой образ мысли об вас и мое удовольствие о успехах ваших, посылаю к вам орден Святого Георгия первого класса. При сем прилагаю реестр тех деревень, кои немедленно Сенату указом повелено вам отдать вечно и потомственно». Сообщив Румянцеву эту приятную весть, императрица далее пошла на еще один утонченный знак внимания, сделав в послании следующую приписку с характерным ей немецким акцентом:

P.S. Как я вспомнила, что в Молдавии золотошвей статься может мало, то посылаю к вам кованую Георгиевскую звезду, какую я сама ношу».

А тем временем Румянцев развернул свою армию против главных сил турецкой армии. Изнуренные солдаты снова устремились вперед. На сей раз им предстояло сразиться со стопятидесятитысячнои полевой гвардией султана, укомплектованной отборными янычарами. Румянцеву нужна была только победа. Армия доедала последние сухари, делила последние горсти пороха. Обозы давно и безнадежно отстали, на их перехват вовсю спешила к Хотину татарская конница...

Скорый марш завершился у деревушки Гречены. Впереди за холмами тысячами костров пламенел в ночи турецкий лагерь. Не теряя времени, командующий тотчас самолично произвел рекогносцировку. Осмотрев все интересующее его в зрительную трубу, он обратился к стоявшим рядом генералам:

— Если турки осмелятся и одну в сем месте разбить свою палатку, то я их в сию же ночь пойду атаковать!

Ударные силы Румянцева насчитывали всего 27 тысяч солдат, турецкого командующего Халиль-паши — в пять раз больше...

Ранним утром, перейдя Троянов вал, войска Румянцева двинулись на неприятеля. Согласно диспозиции в центре шли каре Олица и Брюса, с флангов их поддерживали корпуса Репнина и Боура. В промежутках между пехотой рысила кавалерия. Хорошо зная неприятеля, Румянцев ждал конных атак, и его предположения полностью оправдались. В клубах пыли налетела турецкая конница, и бой закипел! Русские полки мгновенно ощетинились сталью штыков, ударила картечью артиллерия. Турки было попятились, но вскоре нанесли сокрушительный удар по войскам Брюса и Репнина, окружив их. Часть спагов, спешившись, засела в близлежащем овраге и принялась прицельно расстреливать проходившие мимо полки. Падали раненые и убитые... Положение спасли артиллеристы генерала Мелиссино, расчис-' тившие продольным огнем овраг. Турки бежали. Одновременно отхлынула и конница. Пользуясь передышкой, русская армия продолжила свое движение к неприятельскому лагерю. Впереди всех шагали гренадеры генерала Боура. Вскоре они уже штурмовали турецкий ретраншемент. Два десятка пушек били по ним в упор, но гренадеры штыковой атакой овладели укреплениями.

И вновь турецкая конница набросилась на немногочисленные каре. На этот раз главный удар пришелся по дивизиям Олица и Племянникова. Одновременно десять тысяч янычар с криками «алла!» внезапно ударили из лощины во фланг наступающим и смяли сразу три полка: Астраханский, Муромский и 4-й гренадерский. Смешавшись с янычарами, солдаты дрались храбро, но силы были далеко не равны, и они не выдержали... Преследуя бегущих, янычары устремились к каре Олица и быстро привели его в расстройство. Наступил самый критический момент сражения, а может, и всей кампании. Чаша весов начала клониться в сторону неприятеля.

Мгновенно оценив происходящее, Румянцев вылетел на коне из-за частокола штыков.

— Теперь настало наше время! — на ходу крикнул он адъютанту и помчался навстречу бегущим солдатам. Вздыбив коня перед ними, выхватил шпагу: — Ребята, стой! Хватит пятиться! За мной! Ура! — и первый помчался навстречу врагу.

Пример командующего ободрил солдат, и они с криками «ура!» побежали за Румянцевым. Поддерживая эту отчаянную контратаку, ударила кавалерия Салтыкова и Долгорукого артиллерия. Особые лавры стяжали себе в этой беспримерной схватке гренадеры 1-го гренадерского полка бригадира Озерова. Равных им в отваге не было! И хваленые янычары побежали...

Тем временем орудия генерала Боура и Брюса вели обстрел турецкого лагеря. Корпус же Репнина завершал обход правого фланга неприятеля. Над полем брани со свистом летали ядра, русская артиллерия господствовала.

— Все, — сказал Румянцев удовлетворенно, возвра щаясь к поджидавшему его штабу. — Неприятель со всех сторон в огне, доле держаться не может. Пускайте вдогон кавалерию!

Звонко запели сигнальные трубы, и вперед устремилась русская конница.

Неся огромные потери, избиваемые со всех сторон, турки побежали. Напрасно метался с саблей в руке Ха-лил-паша.

— Нет силы сбить гяуров, которые разят нас так, будто сам Аллах желает этого! — кричали ему бегущие.

Не спас положения и особый отряд Мустафы-паши, имевший приказ рубить трусам носы и уши...

Русская кавалерия преследовала неприятеля пять верст. На дунайской переправе гусары добивали остатки лучшего османского воинства.

Румянцев в своей реляции так сообщал Екатерине о сражении при Кагуле: «Ни столько жестокой, ни так в малых силах не вела еще армия Вашего Императорского Величества битвы с турками, какова в сей день происходила... Действием своей артиллерии и ружейным огнем, а наипаче дружным приемом храбрых наших солдат в штыки... ударили мы во всю мочь на меч и огонь турецкий и одержали над оным верх...»

Описав все подробности боя и бегство турецких войск и находившихся вместе с ними польских конфедератов к Дунаю, Румянцев с гордостью отмечал: «Да позволено мне будет, всемилостивейшая государыня, настоящее действие уподобить делам древних римлян в том, в чем Ваше Императорское Величество мне их примеру подражать велели; не так ли и армия Вашего Величества поступает, что не спрашивает» как велик неприятель, но ищет, где только он».

2-го августа 1770 года Екатерина в письме к Вольтеру писала: «Дней десять тому назад я извещала вам, что граф Румянцев разбил татарского хана, соединившегося е турецким корпусом, что он у них отнял палатки и артиллерию на речке, называемой Ларга.

Ныне имею удовольствие вам сообщить, что вчера вечером курьер от помянутого графа привез мне известие, что в тот самый день, когда я к вам писала, т.е. 21 июля, моя армия одержала полную победу над султанскими войсками под командою визиря Галиль-бея, янычарского аги и семи или восьми пашей. Они опять были разбиты в своих окопах; артиллерия их в количестве ста тридцати пушек, их лагерь, обоз и запасы всякого рода достались в наши руки. Потери их значительны, наши же та-ки ничтожны, что опасаюсь говорить о них, дабы случившееся не показалось баснословным.

Нет ни одного значительного лица, даже никакого офицера главного штаба, раненного или убитого. Бой, однако, длился пять часов. Турки стреляют плохо и годны только для одиночных схваток.

Гр. Румянцев мне доносит, что, подобно древним римлянам, моя армия не спрашивает: сколько неприятелей, но только — где они? В этот раз турки были в количестве ста пятидесяти тысяч человек, окопавшихся на высотах по берегу ручья Кагула, в 25 или 30 верстах от Дуная, и имея у себя в тылу Измаил.

Но этим, государь мой, не ограничиваются новости: у меня есть верные известия, хотя и не прямые, что мой флот разбил турок пред Наполи ди Романия, рассеял неприятельские корабли и многие потопил».

После Кагула «за оказанные Ее Величеству и Отечеству верные и усердные услуги» Румянцеву было пожаловано звание генерал-фельдмаршала. «Граф Петр Александрович! Вчерашний вечер получила я чрез мною тот же час пожалованного генерала-майора и кавалера Святого Георгия третьего класса Озерова, хотя неожиданное, но весьма приятное известие о славной вам и всему воинству российскому победе при речке Кагуле над ар-миею вероломного султана, под предводительством самого визиря. За первый долг я почла принести всемогущему Богу за бесчисленные Его к нам милости и щедроты коленопреклонное благодарение, что сего утра со всем народом при пушечной пальбе в церкви Казанской исполнено было, и весь город зело обрадован. Потом, возвратясь во дворец, сев за стол и вспомня подающего нам причины радости и веселия своим искусством, усердием и разумом, при пушечной пальбе, пила я здоровье господина фельдмаршала графа Румянцева, с которым вам новопожалованным и весьма вами заслуженным чином вас поздравляю и должна вам засвидетельствовать, что у меня за столом не было человека, который бы не был тронут до слез от удовольствия, видя, что я справедливость показала их достойному согражданину. Несравненной армии моей успехи и победы кто с толиким удовольствием видеть может, как я? Но коль велика радость моя, сие легче чувствовать можно, нежели описать. Одним словом, от малого до великого, могут быть уверены в моей к ним милости, благоволении и благодарении, что прошу им сказать.

Благодарю я вас и за то, что вы то самым делом исполняете, что про римлян говорят, и не спрашиваете, многочислен ли неприятель, но где он? Я уверена, что вы не оставите мне тех назвать, кои себя отличили, дабы я могла им воздать справедливость. Графа Воронцова и господина Елчанинова я по вашему представлению пожаловала полковниками. Впрочем, остаюсь как и всегда к вам доброжелательна», — писала императрица.

А затем Екатерина пошла еще дальше. Заново убедившись в полководческом искусстве Румянцева, она в августе 1770 года предоставила ему право «для блага дел наших с вами» в случае необходимости действовать ее именем. «Как я вижу, — подчеркивала императрица, — что вы и делаете, более на успех дел моих, нежели на какие ни на есть страсти людские, и будьте уверены, что я всегда в сем, как и во всех прочих ваших ревностных предприятиях, всячески вас подкреплять буду».

Итак, за небольшой срок Высокая Порта потерпела три страшных поражения: при Рябой Могиле, Ларге и Кагуле! Подобного история еще не знала. Константинополь пребывал в полной растерянности.

Командующий Первой армией мог с удовлетворением ответить на письмо Екатерины следующими словами: «Да позволено мне будет, всемилостивейшая государыня, настоящее дело уподобить делам древних римлян, коим Ваше Величество велели мне подражать: не так ли армия Вашего Императорского Величества теперь поступает, когда не спрашивает, как велик неприятель, а ищет только, где он!»

К концу июня 1770 года Румянцев уже овладел Молдавией и Валахией. Русская армия почти без боя занимала одну за другой многочисленные турецкие крепости на Дунае. Теперь слово было за флотом!

Глава вторая

Перед российскими мореплавателями расстилалось море древней Эллады. В светлой дымке проступали фиолетовые силуэты островов. Каждый из них — будто жемчужина в оправе изумрудных эгейских вод. Плыли тремя отрядами: первый вел Спиридов, второй — Орлов,

третий — Эльфинстон. Над кораблями наряду с Андреевскими трепетали и перечеркнутые христианским крестом Иерусалимские флаги, показывая всем, что россияне идут в бой за освобождение угнетенных единоверцев.

Нещадно палило солнце. От невыносимой жары закипала в палубных пазах еловая сера — гарпиус. В трюмах бесполезно пшикали воздуходувными мехами вентиляторы. Люди, изнывая от духоты, обливались водой.

Легкий Этизиан, наполняющий силой полотнища парусов, то и дело куда-то исчезал, и тогда паруса обвисали никчемными тряпками. Томительное ожидание иногда длилось по нескольку дней кряду. Коротая время, неунывающие матросы-архангелогородцы собирали вокруг себя зевак, вызывали дедовскими заклинаниями морской свежак:

Дай, Бог, ветерка,

Наша лодка не ходка,

С носу, с подносу,

С кормы заветерье...

Под шутки и смех пускали за борт на щепках тараканов, жертву царю морскому принося. Помогало ли это? Кто знает... Но приходило время, и вновь вытягивались косицы вымпелов, набухали паруса, и эскадра продолжала свой путь на восток.

В нечастые минуты отдыха собирал вокруг себя боцман Евсей рекрутов и читал им вслух увлекательную «Историю о российском матросе Василии Кариацком». Читал по слогам, медленно, потому как и сам в грамоте не больно силен был. Но хотелось старику хоть чем-то порадовать этих беззащитных и безответных мальчишек. А рекруты, окружив Евсея тесной толпой, слушали, раскрыв рты. Еще бы, отважный матрос перехитрил жестоких разбойников, одолел козни коварного адмирала Флоренского и, пройдя все испытания, женился на любимой Ираклии!..

Беспрестанная погоня длилась уже несколько недель, а турок все не было видно: будто в воду канули.

Впереди по курсу рыскали, разметывая форштевнями воду, неутомимые фрегаты. Просматривали каждый островок, каждую бухточку, но везде было пусто...

Первые дни совместного плавания Алексей Орлов был доволен происходящим: турки постыдно бежали, а российский флаг гнал их в дарданелльские теснины. Все дни граф проводил наверху, под пышным балдахином пил черное, как деготь, кипрское вино, курил кальян. Подле крутилась свора именитых пассажиров: генерал Пален, Юрий Долгорукий, Розенберг, гвардейцы-бездельники Поррет и Дивов, дипломатический агент Разупандин — моряк храбрый и в деле морском хорош весьма*.

— Как я повелел, так тому и быть! — озлился Орлов, рубец на его щеке мгновенно побагровел, на скулах заиграли желваки.

— Ну что ж, Грейг так Грейг! — не желая спорить, махнул рукой адмирал и, сославшись на недомогание, тотчас убыл прочь.

Вскоре линейный корабль «Ростислав» с двумя фелюками скрылся за грядами скал Хиосского пролива.

А с «Евстафия» уже сигналили: «Адмирал велит готовить эскадру к генеральной баталии».

Орлов через флаг-офицера Фондезина поинтересовался: чем вызвана этакая спешка? Ведь турок может в проливе и не быть. Выслушав графского посланника, склонил голову Спиридов:

— Передай их сиятельству, что намедни видел я во сне крыс отвратных, а твари эти мне завсегда перед баталиями снятся.

Вернувшись на «Иерархов», Вильям Фондезин передал Орлову спиридовский ответ слово в слово. Тот пожал плечами: ему крысы не снились.

— У старика чутье, — приняв шутку, улыбнулся граф, — хорошо, если оно и сегодня его не подвело! К баталии готовиться!

Войдя в Хиосский пролив, на «Ростиславе» убрали паруса, не торопясь, двинулись меж подводных камней и обширных мелей. Вперед устремились фелюки. Наклоненные к носу мачты с косыми парусами придавали им залихватский вид. Скоро фелюки скрылись из виду.



Осторожный Лупандин то и дело мерил глубины. Брошенный в воду лотниль вился змеей по течению. Свесившийся за борт матрос загибал пальцы, считая повязанные из флагдуха мерки, каждая мерка — сажень глубины.

Грейг с Лупандиным говорили мало, больше пили остуженную воду с вином, по-гречески. Так прошел час, за ним второй. Наконец появились из-за скал долгожданные фелюки. На них что есть силы размахивали руками, палили из ружей.

— Кажись, чего-то нашли! — обрадовался Лупандин. Передовая фелюка, убирая латинский парус, сошлась борт о борт с линейным кораблем.

— Видел флот турецкий. Лежит на якорях поперек канала, доложился в рупор капитан-лейтенант Булгаков, отряженный с «Ростислава» в разведку.

— Булгаков! — запросил Грейг. — Сколько видел вымпелов?

— За полсотни, почитай, будет, господин бригадир!

— Эй, земляки! — кричали грекам с ростров матросы. — Много ли басурман видели?

— Ой, много! — отвечали греки. — Так много, что как лес стоят!

— Ничего, — смеялись им с «Ростислава», — лес рубят — щепки летят!

Теперь уже, оставив позади себя фелюки, вперед устремился сам линейный корабль. За скалистым мысом русским морякам открылась незабываемая картина. Бесчисленный турецкий флот покрыл всю ширину пролива частоколом мачт. При виде этого у многих захватывало дух.

— Ух, ты! И взаправду как в лесу!

Белеют паруса турецкие вдали.

Как страшный некий змий, простерши по валам,

Главой примкнул их флот к Чесменским берегам,

Другую часть простер до каменистой мели,

Где робкие струи теснятся, зашумели

О россы, россы! Вам казалося в сей час

Что в море двинулась вся Азия на вас...

А с марсов уже считали торопливо:

— Больших кораблей добрых полтора десятка будет, фрегатов не менее того, а прочей мелочи без счету!

Турки, приметив вражеских лазутчиков, открыли огонь. Ядра, не долетая, падали в воду, взметывая фонтаны брызг.

— Теперь пора и восвояси, — обернулся к Грейгу Лупандин, — дело сделано с прилежанием.

Повинуясь воле рулевых, «Ростислав» плавно развернулся на форватере и, поймав в паруса ветер, поспешил назад по выходе из пролива Грейг, велел палить из пушки и поднять сигнал «Вижу неприятельские корабли».

— Слава те, Господи! — Спиридов широко перекрестился. — Теперь-то мы не упустим окаянных!

С «Евстафия» просигналили: «Всему флоту спуститься к «Ростиславу». Спиридов желал атаковать немедленно, но Орлов по совету Грейга отложил нападение до следующего утра. Стройность атаки не должна быть нарушена спешкой!

Обогнув Хиос с севера, эскадра подошла к проливу, где легла в дрейф к осту от Спальматорийских островов.

Та памятная ночь была на редкость светлой, ослепительно сияла луна. Видны были даже флажные сигналы на флагманских кораблях.

В ту ночь на русской эскадре никто не сомкнул глаз. Люди готовились к решающей битве. Нещадно выкидывали за борт скопившийся за долгие месяцы хлам, натягивали сетки от обломков над шканцами. Выстрелами прочищали пушки, кладя шестую часть пороха против веса ядра. В орудийных деках расставляли бочки с водой и уксусом. К каждой пушке по два лома, по два ганшпига и по одной швабре. Марсовые загодя тащили наверх запасные тросы. В крюйт-каморах цейхвахтеры набивали порохом картузы. Тимерманы с плотниками и конопатчиками заготовляли в интрюмах комья пеньки с салом, деревянные свайки и листовой свинец для заделки пробоин. Лекари точили свои страшные пилы, вытаскивали на свет Божий сундуки с лекарствами, наскоро обучали подручных заламывать руки и зажимать рты раненым. Иеромонахи раскладывали подле корабельных образов святые дары, листали Евангелие. У них завтра работы тоже будет много, предстоит поспеть везде: утешать, причащать и отпевать. Капитаны с особым вниманием осматривали крюйт-каморы. Ведь стоит од-ной-единственной искре найти сюда дорогу — и корабль взлетит на воздух быстрее, чем поп произнесет «аминь».

В полночь 24 июня 1770 года флагманы и капитаны эскадры были созваны на борт «Евстафия» для консилиума. Прибывших встречал сам адмирал. Настроение у всех было приподнятое.

Совещание открыл Спиридов. Оглядев собравшихся, он произнес негромко:

— Прошу господ капитанов и кавалеров доложиться о кораблях — припасах и служителях. Начнем с «Иану-ария».

Капитан «Иануария» 1 ранга Борисов кратко доложил о готовности своего корабля к предстоящему бою. За ним — остальные. Затем адмирал предоставил возможность каждому высказать свое мнение о ходе намечаемого сражения, начиная с младшего по званию. Таков закон российского флота. Капитан 2 ранга Василий Лупандин высказался за решительную атаку. Сразу стало шумно, каждый говорил все, о чем не однажды думал в бессонные капитанские ночи...

Эльфинстон, посоветовавшись с Грейгом, предложил, спустившись к турецкому флоту, поставить передовой линейный корабль на шпринг против неприятельского флагмана, два же последующих мателота так: один — на шпринг за кормой, а другой — на крамболе младшего турецкого флагмана. Подобным образом должна была действовать вся эскадра.

— Представленный мною план есть в духе лучших британских традиций! — закончил свое выступление Эльфинстон.

Спиридов скривился: ох уж эти британские традиции, заканчивающиеся расстрелами командующих!

Алексей Орлов, не проронивший с начала совещания ни слова, искоса поглядел на адмирала. Спиридов откашлялся:

— С рассветом надлежит нам, построясь в батальную колонну, спуститься левым галсом в бакштаг на флот агарянскии и ударить всею силой по его авангардии и кордебаталии. Ворочать бортом к неприятелю думаю не далее, чем в полсотне саженей, а палить — лишь сойдясь на двойной выстрел. Вставать на шпринг из-за сильного течения нам несподручно, посему предлагаю галсировать вдоль всей басурманской линии под парусами!

— Браво! — не сдержавшись, вскочил Хметевский.

Капитаны одобрительно зашумели. Из дальнего угла исподлобья поглядывал на всех Эльфинстон.

Не посвященному во все тонкости морского дела тех далеких лет трудно представить, что стояло за фразой — выйти на двойной выстрел!

Сомкнутой кильватерной колонной, под ураганным огнем молча спускались корабли на неприятеля. Падали, заливая кровью палубу, матросы. Седели под ядрами их лихие капитаны. И только тогда, когда без зрительных труб были видны возбужденные лица врагов, когда глаза различали все прорехи парусов, только тогда производился всесокрушающий залп двойными зарядами. Огненный смерч разрывал паруса и испепелял рангоут. Ядра с такой бешеной силой вонзались в борта, что прошибали их насквозь, разя еще и идущих во второй линии. Трудно было выдержать удар подобной силы! История знает немного флотоводцев, чье умение и хладнокровие, талант и вера в подчиненных позволяли решиться на подобное!

Спиридов молчал, глядя на Орлова. Сидевший рядом с графом Грейг в сомнении покачал головой. Толстый Круз зачем-то усердно вытирал платком лицо. Все ждали, что скажет Орлов: его слово — последнее...

Главнокомандующий обдумывал предложенное, разглядывая перстень на указательном пальце. Пауза затягивалась. Грейг деликатно кашлянул. Наконец Орлов встал и сказал как отрезал:

— Сию диспозицию утверждаю!

Собравшиеся вздохнули облегченно: половина дела сделана.

Консилиум продолжался. Пытаясь утихомирить разобиженного Эльфинстона, Орлов предложил было ему возглавить авангард. Однако тот отказался наотрез.

— Благодарю, — рявкнул свирепо, — рисковать репутацией в вашей авантюре не желаю!

После недолгих обсуждений было решено адмиралу Спиридову сочинять передовой строй боя, Орлову — средний, Эльфинстону же делать строй сторожевой. Затем попросил слово Степан Хметевский:

— Кому завтра плыть передовым?

Вопрос не праздный, идти передовым в такое сражение — честь великая!

Орлов показал рукой на Спиридова:

— Это решит Григорий Андреич, он лучше меня каждого из вас знает!

— Передовой быть «Европе»! — определил тотчас Спиридов.

— Почту за честь! — встал со своего места капитан 1 ранга Клокачев.

— За «Европой» следом «Евстафий» и «Святители», — продолжил адмирал.

— Есть! — дружно ответили Хметевский с Крузом.

— Желаю всем доброй удачи! — пожелал на прощание Спиридов и, помолчав, добавил: — Помните, что во всех делах надлежит вам упреждать неприятеля!

Разъезжались молча. На рострах «Евстафия» задержались однокашники по морскому корпусу Клокачев и Хметевский, не торопясь, раскурили трубки.

— Ну, Федя, ни пуха тебе ни пера! — пожелал товарищу капитан «Трех Святителей».

— К черту! — Клокачев резко, одним ударом, вышиб об планширь еще не прогоревший табак и подмигнул Хметевскому. — Выдюжим, Степа, чай, не впервой!

Пожали друг другу руки и спрыгнули в шлюпки.

После совещания Орлов отписал Екатерине II:

«Ежели Богу будет угодно, чтобы мы сокрушили флот неприятельский, тогда стараться станем опять со-юзно действовать с обитающими народами под державою турецкою, в той стороне, где будет способнее. Если флот победит, тогда и денег не надобно будет, ибо будем господами всего Архипелага и постараемся оголодить Константинополь. В случае же несчастного сражения на море или пребывания турецкого флота в благополучном состоянии в тех морях надежды не имею остаться в островах Архипелажских и думаю, что принужден буду возвратиться в Средиземное море».

Появление гяурских разведчиков в Хиосском проливе было для великого адмирала словно гром среди ясного неба. Ведь здесь, в одном из самых удаленных и укромных мест Архипелага, он чувствовал себя в полной безопасности. Капудан-паша перепугался не на шутку. Вволю повздыхав над превратностями судьбы, велел он звать к себе Гассан-бея.

В ожидании своего помощника чесал Един-паша за ухом любимого ангорского кота и курил табак, пуская дым кольцами. Что делать дальше, великий адмирал не представлял.

— Ас-салям-алейкум! — приветствовал его вошедший алжирец.

— Алейкум салям! — кивнул капудан-паша, отшвыривая в сторону пригревшегося ангорца. — Известил меня сегодня правитель хиосский Осман-паша, что пушки его изношены и ветхи. А в здешнем местечке Чешме все еще хуже. Поэтому я сейчас же съезжаю на берег — подогнать бездельников, а тебе, храбрый Джезаирли, вручаю судьбу великого флота царя царей! Ты справишься лучше меня, о любимый «Крокодил султана»!

Един-паша встал и принялся расхаживать по каюте. Ноги мягко ступали по пышным персидским коврам. Гассан-бей был горд доверием:

— В моей пасти шестнадцать крепких клыков, и я разорву проклятых кяфиров. — Властное его лицо сияло улыбкой, хищно блестели умные глаза.

— Аллах акбар! — печально покачал головой великий адмирал. — Свет его охватывает всю землю! Ступай, храбрейший Джезаирли.

Вернувшись на свой 80-пушечный «Реал-Мустафу», созвал Гассан-паша капитанов на вечерний джамаат. Важные правители кораблей с раззолоченными ятаганами за поясами восприняли известие о бегстве капудан-паши весьма равнодушно, великого адмирала они презирали откровенно. Обрадовался лишь пират-торговец Ахмет-ага:

— Слава Аллаху! — сказал он. — Теперь-то мы покажем неверным нашу праведную ярость! Пощады не будет никому!

Расхаживая по шканцам в любимых желтых шароварах и красного цвета албанской куртке, надетой на голое тело, Джезаирли излагал правителям свой план:

— Встав на якоря, будем отпугивать московитов из пушек, и если они окажутся настойчивыми, то каждый из нас должен будет взорвать себя с одной из лодий неверных. Такова воля Аллаха!

А чтобы никто не посмел ослушаться его грозного приказа, велел Гассан-бей дать корабельным правителям клятву на Коране, что будут они биться завтра, не щадя голов своих.

Скоро, повинуясь воле деятельного паши, турецкий флот занял определенную ему позицию. В первую, ближнюю к гяурам, линию встали десять сильнейших кораблей. Позади, в промежутках, — еще шесть. На флангах отдали якоря фрегаты и большие каравеллы. Бесчисленные фелюки, шебеки и галеры с десантом держались наготове поодаль. На береговых холмах в ожидании дела зажгли костры одиннадцать тысяч отборных воинов.

Всю ночь Гассан-бей провел без сна, обдумывая возможные исходы завтрашней битвы. Легкий ветер трепал его курчавую черную бороду. Джезаирли смотрел вдаль. Где-то там, за проливом, готовились к решающей схватке неутомимые гяуры... *

Забрезжил рассвет. С салингов, как с миноретов, призывно кричали корабельные муллы, созывая матросов на утренний намаз.

— Вставайте, правоверные, идите молиться. Ибо молитва лучше сна... Велик Аллах! Велик Аллах! Нет Бога, кроме Аллаха!

На российских кораблях склянки пробили четыре пополуночи. Над «Тремя Иерархами» взвился флаг-тоу — «Приготовиться к бою». Канониры, забив в оружейные жерла двойные заряды, запалили фитили. Бодрящий утренний свежак быстро рассеял туманную пелену. Капитаны озабоченно поглядывали на вымпела: какой сегодня будет ветер? Прикинув, говорили облегченно:

— Люфт в норд-вестовой четверти; самый попутный!

На «Иерархах» кричали «Ура». Там на фор-стеньге

поднимали черно-желтое полотнище штандарта — сигнал «Гнать за неприятелем». Вахтенные лейтенанты командовали зычно:

— Марсовые по вантам! Марсели и фор-марсели ставить! По марсам! Пошел!

На вантах рябило от полосатых матросских камзолов. Вдалеке неясно вырисовывалась турецкая армада, неподвижно лежавшая на якорях.

Матросы и офицеры недоуменно поглядывали на флагманский корабль. Орлов велел не спускать штандарта и поднять кейзер-флаг. Эскадра шла в сражение под главными флагами империи. Реявший над эгейски-ми волнами двухглавый орел сжимал в когтях и клювах карты покоренных россиянами морей: Белого, Балтийского, Каспийского и Азовского. Рядом на грот-стеньге трепетал флаг генерал-адмирала*.

Близ Хиосского плеса шедший передовым «Евста-фий», ускоряя построение колонны, принял вправо. В девятом часу утра эскадра выстроилась в линию баталии. До турок оставалось не более трех милей. Передовые корабли один за другим приводились на ост-норд-ост и укладывали грот-марсели на стеньги, поджидая отставших. Неприятель был уже хорошо виден невооруженным глазом. В передовой линии выделялись богатством убранства все три турецких адмиральских корабля.

— Ваше превосходительство! — подбежал к Спиридову вахтенный начальник. — Главнокомандующий требует всех капитанов и флагманов к себе на съезд!

— Тьфу ты, — зло сплюнул Спиридов. — Сколько можно душу изводить своими сумлениями?

Адмиральский катер спускали прямо на ходу. Гребцы съехали в него по шкентелям, за ними, кряхтя и сопя, сполз адмирал. Со всех сторон к «Иерархам» спешили шлюпки. Поднявшись на борт линейного корабля, Спиридов оттащил графа в сторонку и еще раз объяснил все намечаемое.

— Ворочать обратно поздно, в полдвенадцатого мы должны вступить в сражение, жребий брошен! — заявил он под конец.

Затем подозвал к себе капитанов и еще раз предельно кратко изъяснил им диспозицию. Отдельно наставлял Клокачева с Хметевским:

— Вам ордер особый! «Европе» надлежит со всею фурией нападать на ближайший от турецкого флагмана корабль. Я же, прикрывшись позади «Святителей», беру на себя сам флагман. Глядите в оба!

Капитаны торопливо разъезжались по кораблям. Стыдясь минутной слабости, Орлов диктовал секретное откровенное письмо в Санкт-Петербург:

«Увидев оное сооружение (турецкий флот. — В. Ш.) я ужаснулся и был в неведении, что мне предпринять должно, но и храбрость войск, рвение всех принудило меня решиться и, несмотря на превосходящие силы, отважиться атаковать — пасть или истребить неприятеля».

Полуденный бейдевинд бодро трепал вымпела. Передовые корабли, окутанные облаками парусов, спешили в бой. Отставал лишь арьергард внезапно «оробевшего» Эльфинстона. Над «Тремя Иерархами» взлетали по фалам и рассыпались на ветру комки сигнальных флагов. Орлов запрашивал Спиридова:

— Будем ли ждать арьергардию?

С «Евстафия» ответили кратко:

— Вперед!

Первой крушила дубовым форштевнем волну «Европа», за ней — «Евстафий» и «Три Святителя». Сзади их настигали корабли кордебаталии: «Иануарий», «Три Иерарха» и «Ростислав»*. Грозно и мощно полоскались по ветру Андреевские флаги. Русская эскадра входила в сражение. Она входила в бессмертие!

Глава третья

Капитан «Европы» Федот Клокачев прекрасно понимал всю ответственность, на него возлагаемую. Ему сегодня первому — весь шквал ядер и пуль, честь и слава — все сполна!

Сразу же по прибытии с «Евстафия» собрал он команду. Сказал просто:

— Ребята! Сегодня баталия особая. Не бывало еще таковой у флота российского. Будем же биться с супостатами до последнего вздоха своего!

Матросы кричали «ура!», офицеры салютовали шпагами.

И вот теперь «Европа» уверенно шла в самую гущу неприятельского флота.

Над просыпающимся морем стояла тревожная тишина, нарушаемая лишь легким плеском волн да гудением парусов.

Не открывая огня, линейный корабль подходил вплотную к туркам. Палубная команда замерла на брасах, артиллеристы — у орудий, абордажные партии — на палубе. Сблизившись с неприятелем, Клокачев привел корабль к ветру, ложась на новый курс вдоль турецкой линии. Еще несколько минут — и грянет бой...

Оглядевшись, капитан «Европы» сразу же понял весь драматизм положения русской эскадры. Арьергард отставал от главных сил более чем на четыре мили. Эль-финстон еще только начинал наполнять паруса ветром...

Окончательное соотношение противостоящих сил стало таким: шесть российских кораблей против шестнадцати турецких. Но отступать было поздно.

Клокачев посмотрел вперед. Флот Высокой Порты был расположен превосходно. В первой линии застыли на якорях 80-пушечный «Реал-Мустафа» под флагом Гассан-бея, 90-пушечный «Капитан Алибей» и «Патрона-Реала», 100-пушечный гигант «Капудан-паша», «Патрона-Аукаре», «Мелинос-Ахмед», «Джафер-бей», «Ахмед», «Эмир-Мустафа» и «Султан». Во второй линии ощетинились орудиями 60-пушечные: «Хаманзей», «Барбаросена», «Али-Кондикта», «Родос», «Мекхин», «Гепулин-паша» и еще один, без названия. Рядом — 50-пушечные каравеллы и фрегаты. Всего более тысячи четырехсот орудий!

На «Европе» убавляли паруса. Шедший следом «Ев-стафий» почти сидел у передового линейного корабля на гакаборте. Над палубой «Евстафия» гремел оркестр: слышались танцевальные штуки и оперные арии. Спи-ридов напутствовал оркестрантов перед сражением кратко:

— Играть до последнего!

В кильватер «Евстафию» шел третий корабль авангарда — «Три Святителя». Хметевский и офицеры при полном параде, со звездами и орденами.

Была половина двенадцатого пополудни, когда русская эскадра вплотную подошла к неприятелю.

Турецкий флот заволокло густыми клубами дыма. Раздался всеобщий залп с перекатом. Часть ядер пронеслась над мачтами российских кораблей, другая легла под ветром у бортов.

В презрительном молчании «Европа» шла вдоль турецкой линии. Корабли авангарда, будто на учениях, клали поочередно грот-марсели на стеньги и, не торопясь, проходили менее чем в одном кабельтове от неприятеля. Матросы брасопили реи, подбирали верхние паруса. И лишь когда все три передовых корабля развернулись бортами против вражеского флота, Спиридов поднял сигнал: «Начать бой с неприятелем».

Казалось, от грома российских пушек треснул небосвод. Артиллеристы в упор двойными зарядами поражали турецкие корабли.

— Не подведи, Авдотья! — кричали они в азарте.

Ни одно ядро, ни один книпель не пропали даром!

Палубы вражеских линейных кораблей в мгновение ока превратились в месиво из щепы, исковерканного железа и растерзанных тел. А пушечные жерла уже заглатывали новую партию зарядов. Турки, не ожидавшие такого удара, растерялись, огонь их сразу ослаб. А в боевую линию тем временем входили корабли кардебаталии: «Иануарий», «Три Иерарха», «Ростислав».

Стремясь лишить русскую эскадру маневра, неприятель метил в такелаж и паруса, наши, наоборот, лупили в корпус!

Набирая ход, «Европа» уверенно проходила один турецкий корабль за другим, выдерживая с каждым из них жестокий поединок.

Подле Клокачева на шканцах — лоцман Анастасий Марко. С начала боя боцман не проронил ни слова. И вдруг, сорвавшись с места, он бросился к Клокачеву:

— Камни, впереди камни!

Прямо по курсу, в глубине, чернели обросшие колышущимся лесом водорослей подводные скалы. А сзади, не сдерживая хода, уже наваливался «Евстафий».

— Руль лево на борт! — мгновенно отреагировал Клокачев. — К повороту!

Рулевые отчаянно крутили штурвальное колесо. Каменная гряда прошла мимо.

— Шкоты, галсы отдать! Гитовы подтянуть!

«Европа» поворачивала оверштаг, ложась на обратный курс.

— Пронесло, Господи! — крестились на палубе корабля.

Изловчившись, Клокачев поймал грот-марселем порыв ветра и сумел сохранить ход. По левому борту стоял треск: то в неистовстве сражения ломился вперёд «Евстафий». Взбешенный своеволием капитана «Евррпы», Спиридов кричал что есть мочи:

— Клокачев, поздравляю матросом!

Адмирал, безусловно, был прав, морской устав велел однозначно:

«Линию держать под штрафом смертной казни».

Но выяснять отношения было некогда, «Европа» спешила назад, чтобы, вступив в боевой строй, вновь принять участие в баталии.

Теперь передовым в боевой колонне русских кораблей оказался «Евстафий», на котором турки и сосредоточили всю мощь своего огня. Флагман авангарда сражался сразу с тремя неприятельскими кораблями.

«Адмирал Спиридов с несказанным терпением и мужеством выдерживал все неприятельские выстрелы, подходя ближе, а пришед в меру, зачал производить огонь без умолку с такой жестокостию, что неприятель от того великий вред почувствовал», — писал один из очевидцев сражения.

Безостановочно ревели пушки. В жарком пламени сгорали клочья парусов. Все смешалось.

«Непроницаемый дым покрывал сражающихся, но еще более он сгустился на батареях кораблей и своим смрадом и едкостью слепил глаза. В этой духоте и темноте, мгновенно освещенной пламенем выстрелов, гудели ядра, разбивая все при своем полете, нанося смерть и увечье от обломков и осколков. За грохотом, гулом и шумом, которыми обыкновенно сопровождались сражения, не слышны были человеческие голоса... не было возможности освежить воздухом напряженные силы».

Залп следовал за залпом. Пока турки делали один выстрел, русские артиллеристы успевали дважды, а то и трижды поразить цель.

Люди валились от изнурения. Кончилась питьевая вода, и, падая на колени, матросы жадно лизали ядра...

В струе «Евстафия» продвигался корабль «Три Святителя». Там в гондеке у тридцатифунтовой пушки сражался молодой готлангер Васька Никонов.

И хотя артиллеристы палили, как никогда, скоро, батарейный лейтенант Муромцев все подгонял:

— Давай, давай, налегай!

Пал, пораженный в лоб осколком камня, канонир, тут же на его место заступил Васька.

— Приводи на цель!

— Пали!

Поднося пальник для очередного выстрела, заметил он вдруг едва приметные пузырьки вдоль орудийного ствола и, еще не поняв, что к чему, успел отдернуть руку с горящим фитилем. Выстрела не последовало. А к пушке уже бежал черный от сажи лейтенант Муромцев.

— Почему нет выстрела? Почему стоите?

Не разбираясь долго, кинулся он с кулаками к орудийной прислуге. Молча указал Васька на пушку. Там между вздувшихся пузырей уже пролегла тонкая трещина. Осекся на полуслове лейтенант Муромцев, сглотнул слюну:

— Ну, ребята, счастлив ваш Бог! — И отошел.

Артиллеристы, переводя дух, косились на орудие.

Ведь не отдерни Васька вовремя руку, залп тот был бы для них последним. Но прохлаждаться времени не было.

— Что столбами стали, пушек, что ли, мало, а ну пошли!

И разбежались по орудиям.

К полудню ветер поутих. В наихудшее положение сразу попали передовые «Евстафий» и «Три Святителя», которые начало сносить течением на турецкие корабли. «Три Святителя» с перебитыми фока-брасами тащило прямо в середину неприятельского флота.

— Не беда, — закусил губу Хметевский, — в конце концов, не все ли равно, где драться, с краю или в середке!

На палубе изготовились к абордажному бою матросы и солдаты. Несмотря на весь драматизм положения, уныния не было.

— Наши завсегда здорово врукопашную дерутся, — спокойно извещал матросов пожилой унтер из кексгольмцев, — да так, что ни тесака, ни штыка не видать!

— Отчего же енто?

— Да оттого, что больно шибко рубятся, не углядишь!

— Это еще ничего, — отвечали ему матросы, — у нас вовсе по двое одним интрепелем орудуют!

— Как одним? — не понял унтер.

— Да так, дюже быстро бьются. Один рубанет, интре-пель другому перекинет. Тот подхватит, вражий удар отобьет, сам вдарит и первому перекидывает. Так и наяривают!

Вдоль фальшборта расхаживал старший офицер «Святителей» Евграф Извеков. Щурясь от дыма, поглядывал капитан-лейтенант, какой из турецких кораблей сподручней брать на абордаж. Но определить было трудно. Буквально в двух шагах находилось сразу несколько турецких кораблей. Бой продолжался.

Место «Трех Святителей» в линии занял шедший следом «Иануарий» под командой капитана Борисова*. «Иануарий» бился сразу с двумя неприятельскими кораблями. «Святители» же сражались сразу против всех...*

В самой гуще вражеского флота Степан Хметевский совершил невероятное, проделав головокружительный маневр. Прорезая строй турок, его корабль дерзко снес своим утлегарем флагшток одного из кораблей неприятеля вместе с флагом.

По «Трем Святителям» палил весь османский флот. Стреляли не только ядрами, но и огромными мраморными глыбами из тяжелых орудий нижних деков. Разнесло вдрызг трельяжную сетку на корме, перебило оконные пилястры. То там, то здесь вспыхивали пожары.

Упал, истекая кровью, мичман Сукин, пали корабельные подштурмана Крылов и Журавлев. Вдребезги разнесло возлежавших на корме амуров и сирен. Ядра, как мячи, прыгали по палубе.

— Ой, худо мне! — кричал, хватаясь за оторванную руку, какой-то шхиманмант.

Осколком мрамора пробило голову Хметевскому. Скрипя зубами, вырвал его капитан из раны, перевязал голову платком и, как ни в чем не бывало, встал подле штурвала:

— Не падай духом, детушки, ободрись!

Работа кипела: в интрюме тимерманы укладывали на пробоины презенги, палубная команда меняла брасы, артиллеристы палили без передыху...

И турки не выдержали. Вначале с одного, а затем с других кораблей, находившихся подле «Святителей», целые толпы их стали бросаться в воду, спасаясь от губительного огня русских.

— Пушки гяуров стреляют сами! — орали турецкие матросы. — Люди так не могут! Аллах не желает нашей победы!

— Ишь сигают, окаянные! — радовались на «Святителях». — Знай наших да поминай своих!

Разбив два ближайших неприятельских корабля и устранив одновременно повреждения, корабль «Три Святителя» стал выбираться к своим.

Над местом сражения висела непроницаемая мгла.

«Воздух наполнен будучи дымом, скрывал корабли от вида друг друга так, что и лучи солнца померкли».

В этой неразберихе корабль «Три Иерарха», будучи на ветре, пальнул в сторону «Святителей», приняв его за неприятеля. К счастью, ядра пронеслись мимо. Со «Святителей» раздалась ругань в адрес стрелявших. Признав русскую речь, раздосадованные случившимся конфузом, артиллеристы «Иерархов» быстро перенесли огонь туда, где за клубами дыма кричали не по-нашему да вдобавок ко всему еще истошно визжали. Там уж точно были турки, свой брат-россиянин визжать привычки не имеет! Скоро «Три Святителя» под дружное «ура» всей эскадры занял место в общем строю и сразу же включился в сражение. Вслед за Хметевским уже вводил в батальную линию свою «Европу» Клокачев, следом неотступно шел «Ростислав». Проходя вдоль всего турецкого строя, русские корабли поочередно ворочали обратно и, вернувшись к его началу, вновь начинали движение вдоль линии. Страшная, кровавая карусель!

Времени было двенадцать с половиной пополудни, а сражение еще только набирало полную силу.

Слов нет, турки в тот день бились отчаянно. Но русские моряки противопоставили этому отчаянию великую решимость.

К часу дня стал наконец подходить шедший, как говорили в русском флоте, «в замке» арьергард. В это время на флагманском корабле Эльфинстона «Святославе» происходили весьма странные события. Еще в самом начале баталии внезапно приключился приступ медвежьей болезни с капитаном «Святослава» Рокс-бургом, и командование принял на себя вахтенный начальник Григорий Козлянинов. В помощь ему встали лейтенанты Ханыков да Мельников — ребята молодые и дерзкие. Они-то втроем и рванули своевольно на помощь эскадре.

— Потерпи, братцы, сейчас догоним своих и всыплем басурману на орехи! — ободрял матросов Козлянинов.

Вот и неприятель в дистанции залпа. Лупи всем бортом! Над турецким кораблем пляшут языки пламени. Еще пара залпов — и конец ему!

На звуки выстрелов выскочил разъяренный Эльфин-стон с Роксбургом. Козлянинов тут же был отстранен от командования, а арьергард повернул... вспять.

— Глядите, глядите! — кричали с салингов кораблей эскадры. — Ахтерзейли ворочают назад!

На грот-стеньге «Трех Иерархов» бесполезно болтался флажный сигнал «Арьергардии вступить в свое место». Шесть передовых кораблей снова были брошены на произвол судьбы.

Арьергард Эльфинстона же на всем протяжении сражения в бой так и не вступил! Британский контр-адмирал еще раз сделал все возможное и здесь, чтобы поставить русскую эскадру на грань поражения. «При сближении же (арьергардия. — В. Ш.) спустилась вдруг на пистолетный выстрел и произвела по неприятелю сильную картечную стрельбу, которую, однако же, скоро прекратила, ибо корабль «Святослав» (флагманский корабль Эльфинстона. — Б. Ш.)... в половине сражения поворотил оверштаг, чему и вся эскадра последовала и таким образом более в сражение вступить... не могла», — писал один из очевидцев тех событий.

А ветер падал с каждой минутой.

— Некстати, ох, некстати, — хмурился адмирал Спиридов, — теперь мы скоро лишимся маневру, козыря нашего главного.

«Евстафий» тем временем все сильнее сносило на стоящий против него флагман Гассан-бея. Евстафиевцы бились крепко. Метко всаживали они в противника чугунные ядра. И хотя была уже выбита треть команды, огонь линейного корабля ни на минуту не ослабевал. Залп! И вновь клокочет вдоль батарейных портов пламя...

Шальным ядром оторвало ногу адмиральскому адъютанту Михаилу Форту, но, кусая губы, он наотрез отказался спуститься в лазарет. Второе ядро оторвало храбрецу руку, а третье не оставило у него живого места...

У поэта Козловского перешибло осколком клинок шпаги, но капитан присутствия духа не потерял:

— Меня ни пули, ни ядра не берут, я заговоренный! Растерзанный ядром матрос-артиллерист из последних сил отгонял от себя санитаров:

— Оставьте меня умереть одного, сами ж ступайте туда, где бой!

Алексей Орлов позднее писал: «Все корабли с великой храбростью исполняли свою должность, но корабль адмиральский «Евстафий» превзошел все прочие: англичане, французы, венециане и мальтийцы — свидетели в сем действии — признавались, что никогда не представляли себе, что можно было атаковать неприятеля с таким терпением и неустрашимостью».

Попытка Круза оттянуть свой корабль от турецкого успеха не принесла, течением его все равно тащило на «Реал-Мустафу». Однако команда «Евстафия» была совершенно спокойна. Матросы с видимым удовольствием готовились к предстоящей схватке.

Наконец затрещали ружейные выстрелы. Александр Круз, стоя у борта, давал последние наставления начальникам абордажных партий. Свистели пули, но их не замечали. Некогда!

— Осилим! — напоследок говорил матросам капитан. — У басурман пистоли, зато у нас дубинки христовы!

Круз мужеством своих героев удивлял,

Он брань с срацинами забавой почитал!

Так скажет о нем поэт.

Адмирал Спиридов в белом, шитом золотом мундире расхаживал по шканцам. Старая, еще петровских времен шпага была обнажена. Одна из пуль сбила с головы треуголку с пышным плюмажем.

— Негодяи! — ругался Спиридов. — Это ж самая моя любимая! Этакую дырищу наделали — кулак влазит!

С начала боя никак не мог адмирал сыскать Федьку Орлова, который вдруг куда-то запропастился.

Корабли сошлись бортами, и противники разом разрядили в упор свои орудия. Второго залпа с «Реал-Мус-тафы» уже не последовало, зато русские единороги продолжали бить и бить...

Отчаянные марсофлоты, зажав в зубах парусные ножи, перебирались по снастям и реям на рангоут вражеского корабля.

— Изготовиться к атаке! — кричал в рупор Круз.

В момент, когда с силой ударились друг о друга борта кораблей, взвился над палубой «Реал-Мустафы» столб пламени. Чей-то точный барндскугель все же поджег неприятельский корабль прямо под ахтеркастелем.

— Александр Иванович, пред тобой знатный трофей, бери его с Богом! — махнул Крузу рукой Спиридов.

— Не трухнем, стариной тряхнем! — выхватил шпагу Круз. — На абордаж!

На турецком корабле сгрудились толпы полуобнаженных негров и арабов, мулатов и арнаутов. С проклятьями и криками, потрясая оружием, они в нетерпении ожидали схватки.

Смельчаки, первыми перемахнувшие на палубу «Реал-Мустафы», пали под ятаганами свирепых левен-дов, пали и вторые, но третьи все же оттеснили турок от борта.

Абордаж — особый вид морского боя. Здесь все решает личная отвага и ловкость, воинское мастерство и его величество случай. При абордаже зевать некогда. Вокруг все пылает и рушится, из бесчисленных люков лезут враги, качается под ногами палуба, бьют пушки. Дыхание в дыхание, глаза в глаза. Отступать некуда, и кто-то должен обязательно погибнуть, чтобы победил другой. Абордаж — это вихрь, в котором невозможно предугадать миг следующий.

По всей верхней палубе «Реал-Мустафы» кипел рукопашный бой. Артиллеристы лезли прямо через открытые порты и, спрыгнув у турецких пушек, вступали в схватку с дюжими османскими пушкарями-галионтжи.

Флаг-капитан Федор Плещеев, не в силах оставаться в стороне от происходящего, взвел курки двух пистолетов, засунул их за пояс и с обнаженной шпагой кинулся на поддержку своим. За ним следом волонтер князь Козловский — храбрец и пиит. Каперанг Плещеев пал через несколько минут. Федор Козловский довел своих солдат до кормового люка. Окруженный врагами, он дрался, пока билось сердце.

Опомнившись от первого удара, турки яростно атаковали. Тяжело дыша и призывая на помощь Пророка, они бросались грудью на штыки. Впереди всех сам Гас-сан-бей.

— Вперед! Вперед! — кричал он своим воинам. — С нами Аллах!

Истошно выли неистовые муллы. Турки ломились напролом.

— Упрись и стой крепче! — призывал матросов лейтенант Вася Машин по кличке Кащей, последний оставшийся в живых офицер. Машина рубили сразу в несколько ятаганов... На мгновение наши было замешкались. Кто возглавит их теперь? И тогда, ухвативши фузею за ствол, вперед кинулся боцман Евсей.

— Предадим животы в руки твои, Господи! — приговаривал он, круша врагов.

Вновь все завертелось, замелькало в жутком калейдоскопе, где главный цвет красный.

Голые пятки сражавшихся одинаково скользили по мокрой палубе. Пузырящаяся кровь потоками сбегала в шпигаты, где застывала густеющим киселем.

Р-ра-аз! — со свистом обрушивались на непокорные головы тесаки и ятаганы. Под ноги дерущихся летел съежившийся в предсмертной судороге человеческий мозг. Как сумасшедшая, билась в его глубине уже не принадлежавшая никому последняя шальная мысль. Чья-то нога с размаху давила мозг в мелкие серые брызги...

Вся палуба «Реал-Мустафы» от гром-мачты до бизань-мачты была завалена павшими. Турки всюду отступали. С рей и вант гремели по ним точные выстрелы. Это означало, что «верхний этаж» в наших руках.

Евсей все время находился в гуще боя, некогда было даже лицо от пота обтереть. Особенно жестоко пришлось ему биться на шкафуте. Схватился боцман с каким-то настырным турком в штанах желтых, отбил удар сабельный и всадил с размаху штык. Но ловкий турок успел рукой прикрыться. Хотел было Евсей повторить удар, чтоб уж наверняка, но не дали. Наскочили на него сразу трое, черные, как сажа, только белки глаз сверкают. Пока с ними управлялся, того настырного куда-то уволокли. Хотя и важная птица, видать, была, да искать его в этой круговерти недосуг!

Раненого Гассан-бея телохранители, не видя другого выхода, попросту выкинули за борт. Там его подобрала проходившая мимо шлюпка и доставила на берег. «Лев султана» был потрясен случившимся.

— О, кысмет, — шептал он, — так угодно судьбе!

А схватка меж тем переместилась на ют, к кормовому флагу. Улучив момент, дернул было Евсей его с перебитого флагштока, но сорвать не успел. Оказавшийся рядом турок с размаху отсек ему ятаганом руку. С глухим стоном повалился старый боцман на палубу. Стиснув от боли зубы, все же подполз к флагштоку и, встав на колени, схватил полотнище левой рукой. Пробегавший мимо бородатый аикланджи с силой полоснул его саблей по руке. Молча упал Евсей среди дерущихся. Придя в себя, уперся он культями рук в палубу и вновь полез к флагу. Привстав, рвал его зубами, рвал из последних сил. Уже умирая, сорвал Евсей проклятое полотнище и упал, заливая шелк своей кровью...

Перебив турок, с трудом разжали матросы ножом зубы мертвого боцмана. Когда флаг расстелили у ног Спи-ридова, спросил тот хмуро:

— Отчего вдруг месяц у них этакий щербатый?

— То кровью залито, — приглядевшись, пояснил стоявший рядом Круз.

— Кто сорвал сей флаг?

—Не ведаю, Григорий Андреич, имени героя, но знаю одно — российский матрос! — ответил капитан «Евста-фия».

Рукопашный бой тем временем переместился в глубину интрюма. Турки бились до последнего, но русских матросов уже не могло остановить ничто. Очевидцы вспоминали: «Во время этой лихой абордажной схватки и команда, и офицеры дрались, как львы, и являли бесконечное количество примеров отменной храбрости и мужества».

Наконец настала минута, когда на «Евстафии» доложили:

— Рюйм наш!

— Слава те, Господи! — перекрестился Спиридов. — Теперь осталось лишь от огня сей приз сберечь. Туши его, Александр, всею силой, а то, не ровен час, рванет. Я ж съеду шлюпкой на «Святители», там еще палят вовсю*.

Круз помчался исполнять приказание. Спустившись с поредевшим штабом в шлюпку, велел адмирал грести к «Трем Святителям». Вокруг шлюпки падали ядра. На полпути из-под кормовой банки вылез Федька Орлов. Графа трясло в ознобе, всхлипывая, он размазывал по лицу обшлагом обильные сопли. Спиридов молча отвернулся.

А на палубе «Реал-Мустафы» кипело новое сражение. В ход шли мокрые маты, ведра, топоры, ручные брандспойты...

С известием о пленении вражеского корабля Круз отправил шлюпку к главнокомандующему. Офицерам строго наказал:

— Живыми в плен не сдаваться!

Половину людей потеряли посланцы, к «Иерархам» пробиваясь. Капитан-адъютанта Алексея Спиридова затаскивали на борт линейного корабля на руках, три тяжелые раны получил он.

«Реал-Мустафа» меж тем горел все жарче. Языки пламени быстро пожирали снасти и бумажные паруса. Со всей эскадры спешили к «Евстафию» гребные суда, пытаясь оттащить его от пылающего противника. Гнулись от напора воды весла, надрывались из последних сил гребцы, но все было бесполезно, корабли сцепились намертво. А огонь уже переметнулся на «Евстафий».

— Рубить такелаж, обливать палубу водой — распоряжался, не теряя самообладания, Круз.

И опять лезли в огонь матросы...

Внезапно грот-мачта «Реал-Мустафы» с оглушительным шумом завалилась на русский корабль, засыпая раскрытую крюйт-камору горящими головешками.

— Все за борт! — успел лишь крикнуть Круз, бросаясь к фальшборту.

Слова капитана потонули в страшном реве и грохоте. Взвившийся на десятки метров к небу огненный столб приподнял громаду линейного корабля и тут же разорвал ее в куски.

Через какие-то мгновения на месте, где только что находился «Евстафий», была только рябь воды, сплошь усеянная обломками и людьми.

Линейного корабля «Святой Евстафий Плакида» более не существовало. Вместе с ним нашли могилу в волнах Хиосского пролива шестьсот двадцать восемь человек...

Горящие обломки вызвали пожары на близлежащих кораблях. Пораженные происшедшим, противники на некоторое время прекратили стрельбу. Над проливом повисла звенящая тишина.

— Пали! — первыми опомнились на русских кораблях.

Вновь загрохотали пушки, сражение продолжилось с еще большим ожесточением. Через четверть часа новый взрыв. На этот раз взлетел на воздух «Реал-Мустафа». Гибель флагмана вызвала настоящую панику среди турецких капитанов. С этой минуты сколько-нибудь организованное сопротивление неприятеля прекратилось, огонь стих. Теперь командиры кораблей помышляли лишь о бегстве.

Зато заговорили пушки капудан-паши на берегу. Ибрагим Един-паша расстреливал плавающих в воде людей. На выручку гибнущим смело бросился фрегат «Святой Николай». Лейтенант Палекутти, рискуя, подошел вплотную к берегу и сбил вражеские батареи.

— Подвиг, достойный героев Саламина! — говорили потом об этой атаке на эскадре.

А к месту гибели кораблей уже спешили со всех сторон русские и турецкие шлюпки*. Между ними разгорелось настоящее сражение. Бились Фальконетами и ружейным огнем, таранным ударом и абордажем. Заметив в воде русских моряков, турки добивали их из орудий, забивали отпорниками и веслами. Видя это, ожесточились и наши. Особенно неистовствовали греки...

Капитана Круза взрыв отшвырнул далеко от корабля. Очнулся он уже в воде. Первым делом освободился от тяжелых наградных червонцев, которыми были набиты карманы его камзола. Затем скинул сам камзол, ботфорты, огляделся. Неподалеку, ухватившись за обрубок мачты, плавали несколько человек. Круз поплыл к ним. За мачту держались шкипер Петр Слизов*, мичман Пущин и артиллерийский прапорщик Моллер, все израненные и обожженные. Увидев подплывающего Круза, простодушный Моллер закричал обрадованно:

— Александр Иванович, а каково я палил?

— Хорошо палил! Хорошо. — Круз, схватившись за мачту, с трудом переводил дыхание.

Чтобы обессиленный капитан не утонул, его по очереди поддерживали. Так, помогая один другому, и плавали.

Нашла потерпевших шлюпка с «Грома». Полуголого Круза едва не зашибли веслом обозленные греки, приняв по ошибке за турка... Насилу их оттащили. Напоив ромом, спасенных доставили на «Три Иерарха».

Впрочем существует легенда о спасении Круза, весьма правдоподобная. Когда к держащимся за мачту людям подошла шлюпка с одного из судов эскадры, в нее втащили всех, кроме Круза. Каперанг умолял взять и его, но матросы отталкивали Круза прочь. Узнав в обо-жженом офицере ненавистного всем нижним чинам капитана «Евстафия», часто издевавшегося над ними, матросы схватили весла, чтобы забить его до смерти. Тогда-то захлебывающийся в воде каперанг и поклялся им, что, если ему сохранят жизнь, он больше никого пальцем не тронет. Крузу поверили и жизнь сохранили. К чести каперанга, он не только не предпринял впоследствии никаких попыток разыскать своих обидчиков, которых за покушение на жизнь офицера ожидала бы неминуемая смерть, но и сдержал слово. На протяжении всей дальнейшей службы он не тронул ни одного матроса, запретив при этом заниматься рукоприкладством на своих кораблях и другим.

Бомбардирский корабль «Гром» входил на Хиосский плес во главе второй вспомогательной колонны. Старшим на нем цейхмейстер эскадры Иван Абрамович Ганнибал. Второй колонне предстояло поддерживать линейные корабли и при необходимости оказывать им всяческую помощь.

К полудню «Гром» оказался на крамболе «Евстафия». Сражение к тому времени уже вступило в решающую фазу. Корабли авангарда и кордебаталии вели яростную перестрелку с турецким флотом. Команда «Грома» находилась меж тем в бездействии, горя желанием хоть чем-то помочь своим товарищам.

Дмитрий Ильин, облокотись на фальшборт, вместе с остальными офицерами внимательно следил за перипетиями баталии, бурно обсуждая увиденное:

— Смотрите, господа, «Европа» ворочает оверштаг! Что же там у них могло стрястись, ежели Клокачев решился рвать линию баталии?

— Глядите на «Евстафий», его сносит течением!

В начале первого пополудни над «Евстафием» взвились флаги сигнала: «Выслать к кораблю гребные суда».

— Ну-с, — обернулся к капитану «Грома» Перепечину Ганнибал, — действуй не мешкая! Кого пошлешь за старшего?

— Кроме Ильина, боле некого, — на мгновение задумавшись, ответил Перепечин. — Его мортиры пока без надобности, пусть проветрится!

Спустя несколько минут громовская шлюпка спешила к сцепившемуся с турецким кораблем «Евста-фию», подле того крутилось до полутора десятков гребных судов. Все они, заведя концы на корабль, пытались оттянуть его от «Реал-Мустафы». Однако разрозненные действия успеха не приносили. Не теряя времени, Ильин взял все руководство в свои руки. Вооружившись жестяным рупором и выкрикивая команды по-русски и по-гречески, он быстро выстроил все суда в линию и велел производить греблю по команде. Но «Евстафий» к этому времени настолько крепко сцепился с турецким флагманом, что разлучить их не могло уже ничто.

Однако встать на бакштов к «Грому» лейтенант Ильин не успел. В грохоте и пламени навсегда исчез многострадальный «Евстафий». Вновь повел Ильин свою шлюпку туда, где кричали гибнущие... Матросы гребли до кровавых мозолей. Подойдя к месту гибели корабля, шлюпка столкнулась сразу с двумя турецкими полушебеками, пытавшимися перехватить ее. И Дмитрий Ильин принял неравный бой! Ошеломив точным ружейным огнем первое судно, он бросился на абордаж второго. В короткой, но яростной схватке турки были частью истреблены, частью спаслись вплавь. Невдалеке сражались с неприятелем шлюпки других кораблей. Дрались ожесточенно, и те и другие горели желанием спасти своих товарищей. Но спасенных было немного. Ильин разыскал лишь капитана 1 ранга Круза с несколькими офицерами и матросами. Подавляющее большинство команды «Евстафия» погибло при взрыве или утонуло, не дождавшись помощи.

Окровавленного Круза втаскивали на борт талями.

Только исполнив все до конца, громовская шлюпка вернулась на корабль.

— Ну что, лейтенант, поразмялся? — встретил измотанного боем офицера Ганнибал. — Теперь передохни малость да готовь к делу свои мортирицы. Предстоит, сдается мне, побомбить тебе вскорости берега чесменские!

Ильин глянул на окутанный клубами дыма неприятельский флот: турецкие корабли уже поворачивали свои бушприты к Чесме.

— Бомбить, так бомбить, — утерся рукавом усталый лейтенант, — мы, флотские, на все способные!

С первого залпа баталии Алексей Орлов, ни во что не вмешиваясь, стоял в стороне, молча наблюдая за происходящим.

Корабль «Три Иерарха», ведомый опытной рукой Грейга, уверенно двигался вдоль турецкого флота. Наконец он поравнялся со ДОО-пушечным «Капудан-пашой».

— О, это достойный противник! — обрадовался Грейг. Он подошел к Орлову: — Это наипервейший корабль султана. Взорвем его — побегут остальные. Прошу позволения встать на шпринг!

— Делай как знаешь! — пожал плечами граф Алексей.

Грейг был человеком дела. Не прошло и четверти часа, как шпринг был заведен и «Три Иерарха» начал ожесточенную дуэль с неприятельским гигантом. Самуил Грейг впервые в жизни презрел линейную тактику — разум победил догму!

Особой отвагой покрыли себя в этой схватке капитан-лейтенант Корсаков (тот самый, с «Девицы Казарин»!) да лейтенанты Овцын с Карташевым. Храбро держался и Орлов. В один из моментов боя на Орлова сверху обрушился перебитый рей. Упади он на графа Алексея, быть бы тому раздавленным. Но Орлова спас морской солдат Иван Изотов. Бросившись к графу, он успел в самый последний момент оттолкнуть того в сторону. Сам же пал, ушибленный реем. К чести Орлова, он впоследствии не жалел денег для лечения своего спасителя. Да и в дальнейшем Изотов, ставший за Чесму сержантом, всегда был при нем... Бой меж тем продолжался. Презирая смерть, стоя во весь рост у борта, граф Алексей по-прежнему палил по туркам из пистолетов, которые тут же заряжали ему камердинеры. Играл оркестр. Свита нервно жалась по углам.

Но так длилось недолго. Рвануло в небеса «Евста-фий», и граф упал на палубу без чувств. Под нос главнокомандующему сунули уксус, на лоб — мокрые тряпки. Наконец Орлов открыл глаза.

— Там брат мой! — закричал он, вскакивая. — Пустите!

Граф рванулся к борту. Обладая бычьей силой, он расшвыривал всех, стоявших на его пути. Полетел опрокинутый ударом кулака пройдоха Фондезин, разбежались в стороны свитские генералы Пален и Розенберг. Грейг, не видя иного выхода, кликнул матросов. Вшестером те насилу скрутили Орлова. В безысходной ярости принялся граф Орлов лить хулу на сволочей-турок и негодяя Спиридова, нехорошо прошелся и по светлому го-сударыниному имени. Немного успокоившись, велел он слать на поиски Федьки шлюпку. Старшим в нее сел лейтенант Андрей Корсаков. Под шквальным огнем спешила шлюпка от корабля к кораблю.

— Графа Федора Орлова нету ли у вас? — вопрошал лейтенант, задирая голову.

— Ты чего, очумел под ядрами лазать? — кричали ему. — Нету у нас никого, дуй отсель, пока башка цела!

— Бывайте! — махал рукой Корсаков, и шлюпка шла дальше.

Храбрец-лейтенант задачу исполнил: Федьку сыскал.

— Их сиятельство пребывают в полном здравии на пакетботе «Почтальон». Пьют там штофами водку и яишней закусывают! — доложился он графу Алексею.

— Держи, лейтенант, за подвиги твои! — протянул главнокомандующий усыпанную бриллиантами табакерку. — Владей по праву!

О гребцах-матросах никто и не вспомнил, живы остались — пусть и тем счастливы будут!

А вскоре прибыл на «Три Иерарха» и сам Федор.

— Знаешь, братец мой, — врал он вдохновенно Алексею, — ни за что не хотел покидать я «Евстафий», ибо только в огне батальном счастлив бываю!

— О, брат мой! — тискал его в объятиях Алексей. — Спасибо тебе за доблесть. Благодарное Отечество наше и матушка-государыня этого не забудут!

А пушки все гремели...

С гибелью «Реал-Мустафы» турок обуял настоящий ужас. Рубя якорные канаты, их корабли, одни под парусами, а другие на буксирах, спешили укрыться в близлежащей бухте у местечка Чесма. Трещали борта, как спички, ломались бушприты, над заливом стоял несмолкаемый вой.

Продолжать бой пытался лишь 100-пушечный «Ка-пудан-паша» и две стоявшие рядом с ним каравеллы, но вскоре бежали и они.

На «Капудан-паше», обрубая канат, забыли в спешке перерубить шпринг, взятый в ретирадный порт. В результате корабль развернуло кормой к «Иерархам».

— Вот так подарок! — изумился Грейг и от всей души влепил полновесный залп, превратив раззолоченную корму «Паши» в груду дров...

Русская эскадра преследовала неприятеля до самой бухты. В четверть пятого пополудни на «Трех Иерархах» подняли сигнал: «Командам обедать». На кораблях свистели к вину и каше.

В шканечном журнале флагманского корабля вахтенный штурман размашисто записал: «Подошед мы в близость стоявших на якорях неприятельских кораблей в местечке Сезми, от оных к N в недальнем расстоянии закрепили фор-марсель, легли на якорь Дагликс, на глубине 27 сажен, грунт — песок, канату отдано 50 сажен...»

Все, можно утереть пот! Пока передышка!

Глава четвертая

Немало понервничал великий адмирал, наблюдая с берега за ходом сражения. Успокоился, лишь узнав, что Гассан-бей выбрался живым из этого ада. Потери его флот понес большие, но ведь на все воля Аллаха! Сегодня он гневается, а завтра будет милостив.

Сидя во дворце чесменского правителя, диктовал Един-паша письмо султану: «Мой повелитель! Пишу тебе из бухты Чешме. С начала плавания Аллах послал нам великую удачу. Неверные бежали от нас, как собаки бегут от царя пустыни льва. Мы нашли их у острова Хио, и огонь сражения разгорелся со страшной силой. Я дрался с их главным кораблем. Пламя битвы пылало подобно дьявольскому извержению горы Каф. Адмирал их, будучи не в силах сопротивляться и боясь плена, решил сжечь свой корабль. По определению высочайшего Бога, мой корабль не мог от него отойти и тоже запылал. Употребив тысячу стараний, я едва спасся от смерти...»

Капудан-паша довольно потер руки. Султану незачем знать, где находился его великий адмирал во время сражения.

Теперь надо было послушать своего помощника: как посоветует он поступить дальше?

— Несите ко мне достославного Джезаирли! — велел Един-паша.

Гассан-бея доставили на носилках. Не имея сил подняться, алжирец лишь зло сверкал глазами.

— Ай-ай-ай! — запричитал, глядя на обвязанного разноцветными тряпками разбойника, капудан-паша. — Как несправедлив твой рок, о храбрейший из храбрых!

Гассан-бей морщился, нестерпимо болела рука, пронзенная проклятым московитом. Великий адмирал меж тем продолжал:

— Аллах еще не определил победы, и чаша весов еще не склонилась ни в одну из сторон. Что думаешь делать дальше, о досточтимый?

Гассан-бей разлепил искусанные губы:

— Великий адмирал! Надлежит скорее плыть из тесной Чешменской бухты в Стамбул. Гяуры устали в сегодняшнем сражении, они растеряны и потрясены. Им не хватит сил остановить нас!

Капудан-Ъаша сразу загрустил: покидать Чесменскую бухту ему очень не хотелось. Вслух он сказал так:

— Нет, мой храбрец! Уйти от московита нам не удастся. Он уже маячит на своих шакальих ладьях у входа, пытаясь пробраться внутрь бухты, но тщетны его мечты! Я поставлю пушки по берегам, а бухту перегорожу самыми сильными кораблями. Долго торчать

московит здесь не сможет. Еды и питья у него мало, а когда поплывет он за ними, мы и покинем неприступную Чешму!

Джезаирли устало откинулся на подушки:

— Я любимая тварь Аллаха, и я выполню любое твое повеление!

Един-паша махнул рукой — беседа окончена. Телохранители подняли носилки и унесли любимого «Льва султана».

Несмотря на страшные боли, Гассан-бей нашел в себе силы и вместе с Ахмет-агой расставил в бухте корабли так, чтобы удобнее было отбить любое нападение гяуров. Сам Джезаирли возглавил первую линию кораблей, второй патрон-паша — тыловую. Ахмет-ага на га-лерах-катыргах спрятался за мысом, чтобы нанести удар в спину неверным, если они дерзнут прорваться в бухту.

Великий адмирал воздвигал тем временем береговые батареи на южном и северном мысах, торопясь успеть к следующему утру. Когда стемнело, он собрал у себя правителей кораблей:

— Аллах покарал нас вчера за гордыню. Но завтра он вознесет нас за смирение и покорность судьбе. Месть же наша неверным будет ужасна!

Русская эскадра расположилась в десятке кабельтовых от входа в Чесменскую бухту. В проливе остался лишь стороживший сгоревшие днища «Евстафия» и «Реал-Мустафы» пакетбот «Почтальон».

Корабли приводились в порядок. На наиболее поврежденных «Трех Святителях» и «Трех Иерархах» матросы накладывал фиши на поврежденные мачты, обтягивали перебитые ванты. Уже к вечеру 24 июня Хметевский с Грейгом доложили, что готовы идти в бой!

В разведку был определен «Гром». Ему предстояло подойти вплотную к бухте, выяснить расположение неприятеля и беспокоить его метанием бомб. Нелегкому заданию команда бомбардирского корабля радовалась несказанно!

Отважно забравшись почти в самую бухту, «Гром» принялся швырять в турок бомбы да каркасы.

— Веем понемногу! — смеялись, таская за уши к мортирам чугунные шары, матросы. — Чтобы без обиды! Эй, лови, Абдулка!

А чтобы басурманы никакой диверсии против бомбардирского корабля не учинили, мористее встал линейный корабль «Святослав», как дядька к расшалившемуся малышу для присмотра.

Турки пытались поначалу отпугнуть «Гром» пушечным огнем, но ядра их падали не долетая. Тогда в надежде, что надоедливый московит с наступлением темноты отвяжется, они прекратили стрельбу. «Гром» же продолжал бомбардировать неприятельский флот с великой удачей. От напряженного огня проседали свинцовые поддоны мортир...

Вместе с бомбардирским кораблем отправился в поиск и Самуил Грейг. Бригадиру было поручено осмотреть бухту и доложить свои соображения на капитанском совете. Раздвинув тубусы зрительной трубы, Грейг внимательно разглядывал бухту. В предметном стекле явственно виднелись страшные повреждения на неприятельских кораблях. Ближе к вечеру из бухты выскочила одинокая шлюпка и, уклонившись от ядер, причалила к «Грому». На ней оказались бежавшие из неволи мальтийцы. Рыцарей Мальтийского ордена допрашивал Грейг. Все увиденное и услышанное бригадир тут же записывал в книжечку...

На флагманском «Три Иерарха» результатов рекогносцировки с нетерпением ожидал Спиридов. Перед адмиралом на шканцах стояли юные гардемарины, отличившиеся в минувшей баталии.

— Благодарствую вас за верность в службе! И жалую каждому мундир белый да чин мичманский! — поздравил он их.

— Ура! — кричали гардемарины. — Виват Екатерина!

Спиридов поспевал всюду. Приметив хозяйским глазом якорные буйки от якорей, обрубленных турецкими кораблями, распорядился «для удовольствия кораблей те якоря поднимать». Самолично вникал во все капитанские заботы, помогая где советом, а где и приказом. А вернулся Грейг — сразу же засел с ним за составление диспозиции к новому сражению.

Граф Орлов меж тем в дела Спиридова не вмешивался, объезжал корабли, ободрял команды. В пятом часу пополудни в адмиральском салоне «Трех Иерархов» был собран совет капитанов. Понимая всю важность происходящего, явились на него даже раненые Круз и Хметев-ский. Полупьяный Федька Орлов все цеплялся к удрученному гибелью своего корабля Крузу:

— Полно тебе убиваться, батюшка! Дадим мы тебе новый кораблик и людишек справных наберем. У нашей матушки-государыни всего вдосталь!

Придвинув к себе зеекарту, Спиридов пригласил собравшихся:

— Господа, прошу к столу!

Сгрудившись вокруг него, капитаны с интересом вглядывались в очертания дотоле неведомой им бухты и крепости под названием Сезми. Адмирал неторопливо водил по карте остро отточенным богемским карандашом.

— Ширина сей бухты при входе триста семьдесят сажен, глубина не более четырехсот. Посудите сами, какая там у басурман сейчас толчея.

— Набились, как сельди в бочку! — хмыкнул заглядывавший в карту из-за чужих плеч Клокачев.

— Как набились, так и повычерпаем! — прибавил стоявший рядом Хметевский.

Все невольно рассмеялись:

— Лишь бы черпак побольше!

Адмирал продолжал:

— Гассан-бей поступил вполне разумно, выстроив против входа в бухту плотную стенку из сильнейших кораблей. Он прав. Мы не можем ввести в бухту более трех своих судов, остальным там места нет. Поэтому будем жечь турок брандерами.

— Здорово! — подал голос дотоле молчавший Круз. — Еще в 1676 году в италийском порту Палермо французы таким манером спалили стоявшие у берега голландский и гишпанский флоты!

После недолгого обсуждения в действующий отряд были определены корабли «Европа», «Не тронь меня», «Саратов», «Ростислав», фрегаты «Надежда», «Африка». Бомбардирский «Гром» уже бился вовсю...

Командиром отряда был назначен Грейг, а брейд-вымпел свой ему было велено держать на «Ростиславе». Там же решил находиться в сражении и Спиридов.

Подготовка брандеров была поручена цейхмейстеру Ганнибалу.

Завершил адмирал Спиридов совет словами пророческими:

— Предвижу я по знанию моему морского искусства, что сие их убежище будет и гробом их, а день сегодняшний станет лишь днем предтечи*.

В команды брандерные кликнули охотников. Офицерам была обещана перемена в чинах, матросам — денежное вознаграждение. От желающих отбоя не было.

В отношении брандерных капитанов Алексей Орлов распорядился так: каждому из флагманов выбрать по одному достойному кандидату. Сам главнокомандующий отобрал для капитанства мичмана князя Гагарина. Контр-адмирал Эльфинстон определил своего соотечественника со «Святослава» капитан-лейтенанта Дугдаля. Самуил Грейг остановил свой выбор на капитан-лейтенанте Томасе Макензи. Спиридов же пребывал в затруднении: достойных было более чем достаточно. Выручил его Ганнибал:

— Рекомендую на сию должность командира мортирной батареи «Грома» Дмитрия Ильина. Кроме храбрости и присутствия духа, сему лейтенанту присуща находчивость.

— Ильин? — поморщил лоб адмирал. — Что ж, офицер неплох, зови!

Вскоре доставленный с «Грома» лейтенант Ильин предстал перед Спиридовым.

— Пойдешь? — напрямую спросил тот.

— Пойду! — так же прямо ответил лейтенант.

— Помни устав, душа моя. Когда капитан на брандере отправится для зажигания неприятеля, то он не должен его зажечь, пока не сцепится с кораблем неприятельским!

Ильин вышел, а Спиридову почему-то вспомнился их давнишний разговор в кронштадтской портовой конторе и слова Ильина:

— Мы горячо желаем быть в полезности Отечеству в сей трудный для него час...

В отличном настроении пребывал и контр-адмирал Эльфинстон. Гибель «Евстафия», а вместе с ним и всех хранившихся в корабельной канцелярии обличительных бумаг резко упрочила его позиции. Особенно же приятна была гибель флаг-капитана Плещеева, знавшего слишком много из того, чего знать никому было нельзя*.

Расторопный Ганнибал тем временем отобрал из бывших при эскадре судов четыре наиболее крупные и ходкие шебеки. Греки — хозяева судов — от денег отказались наотрез:

— Как же мы будем с вас золото брать, когда вы проливаете за нас кровь свою!

Брандер, определенный под команду Дмитрию Ильину, снаряжался у борта «Трех Святителей». Две встречи предстояли там командиру мортирной батареи. Первая — с Евграфом Извековым, вторая — с младшим братом Дементария — Варвацием.

Поведал Дмитрий в разговоре с хозяином определенной в брандер полушебеки о своей дружбе с Дементари-ем Константиновым, спросил, не слышал ли тот что-нибудь о его судьбе. Показал подаренный перед расставанием кинжал. Хозяин полушебеки Варваций долго молча рассматривал тусклое лезвие с восьмиконечным православным крестом, затем поцеловал его.

— Я помню этот кинжал еще с мальчишеских лет.

Пусть он принесет тебе удачу!

Выше креста у самой рукояти было выбито неразборчиво одно лишь слово.

Наскоро обойдя судно, Ильин собрал подле себя команду. С первого же взгляда было ясно, что матросы подобрались опытные, сплошь лихие брамсельные, имеющие за плечами с добрый десяток морских кампаний. Недоверие у лейтенанта вызвал только артиллерист: уж больно молод. Засомневался Ильин, ведь сказано было цейхмейстером: набирать на брандеры самых надежных канониров.

— Откуда ты? — поинтересовался.

— Со «Святителей», ваше благородие! — последовал бойкий ответ.