Талейран: тайная война против императора

«Вы всегда австриец!» —«Отчасти, Ваше величество, но правильнее было бы сказать, что я никогда не бываю русским и всегда остаюсь французом». Этот обмен репликами между Наполеоном и Талейраном состоялся в сентябре 1808 года, накануне встречи двух императоров в Эрфурте.

В нескольких словах — целая дипломатическая программа. Да, бывший министр всю свою жизнь не испытывал приверженности к русско-француз скому сотрудничеству. А вот интересы Австрии он защищал столь преданно, не останавливаясь перед запрещенными средствами, что вызывал радость и даже восторг Клеменса Меттерниха, австрийского посла в Париже с августа 1806 года по май 1809 года.

Меттерних и Талейран являлись достойными друг друга союзниками, хотя их многое разделяло, французский дипломат жил и действовал в обстановке, порожденной бурными 1789 и 1793 годами, режимами Директории и Империи. Оставаясь аристократом, он состоял на службе у новой могущественной силы — капитала, перед которым подобострастно и преданно склонял спину.

Князь Беневентский создавал буржуазную дипломатию со всеми ее особенностями, новыми задачами, формами, методами, порожденными потребностями эпохи. А Меттерних служил абсолютистской австрийской монархии, следуя классическим рецептам дипломатии прошлого, и прежде всего опыту своего отца.

И вместе с тем у Талейрана и Меттерниха было много общих черт: признание святости привилегии господствующих классов; непомерное честолюбие и неутолимое стремление к роскоши; верность принципу «цель оправдывает средства»; умение использовать женщин в политической борьбе. Наполеон называл Меттерниха «самым большим лжецом века».

На известном портрете Меттерниха к его узкому длинному лицу с крупным неправильной формы носом и небольшими губами словно приклеена приветливая улыбка. Глаза смотрят в сторону, вдаль, в будущее. Правая рука облокотилась на ручку кресла, левая — по твердой традиции тех времен — держит сложенную вдвое государственную бумагу. Вся фигура дышит надменностью, неколебимой уверенностью в себе, чувством собственного превосходства. Таким прибыл австрийский князь в Париж.

Уже на следующий день после приезда Меттерниха, 5 августа 1806 г., состоялась его первая встреча с Талейраном, которая, но словам австрийского посла, прошла в обстановке «глубокой сердечности» и показала готовность французского дипломата к созданию «системы тесных отношений» между Францией и Австрией. Вскоре сотрудничество далеко вышло за рамки официальных контактов между министром и послом и стало дружеским, доверительным союзом. Это сближение приобрело новые формы после встречи в Тильзите и отставки Талейрана. Именно тогда для него стерлась грань между долгом и государственной изменой.

Меттерних видел перемены в настроениях парижского общества и считал, что во главе «партии мира», то есть большинства нации, осуждавшего императорскую политику захватов, но «инертного и негибкого, как потухший вулкан», стояли Т алейран, Фуше, владельцы состояний, стремившиеся их сохра нить, люди, не верившие в стабильность учреждений, постро енных на развалинах, которые «беспокойный гений импера тора пополняет новыми руинами». Австриец внимательно следил за развитием внутриполитических событий во Франции, полностью отдавая себе отчет в том, что они могут привести к ослаблению наполеоновского режима, к существенным пере менам на европейской арене. «Эта партия существует с 1805 года. Война 1806 и 1807 годов укрепила ее возможности. Неудача кампании против Испании в 1808 году сделала популярными руководителей партии и их аргументы».

Однако в целом эти оценки преувеличены. Очень уж хотелось Меттерниху видеть антибонапартистов, способных хотя бы поднять голос против могущественного императора. Но его желания были далеки от действительности. Экс-министр присоединялся к заговорам, только если их победа была обеспе чена или уже стала свершившимся фактом. И не иначе! Слишком ценил он свою голову. И Талейран повел против императора тайную войну, став другом, советчиком, осведомителем Меттерниха. Меттерних вначале с опаской присматривался к своему союзнику.

«Такие люди, как Талейран, подобны режущим инструментам, с которыми опасно играть; но для больших ран нужны сильные лекарства, и человек, которому поручено нх лечить, не должен бояться пользовать ся инструментом, режущим наилучшим образом», — писал австрийский дипломат, сумевший взять в своп руки этого опасного человека.

По словам Меттерниха, за время его дипломатической миссии в Париже он не менее 20 раз беседовал с Талей- раном и тот неизменно считал, что «интересы самой Франции требуют, чтобы державы, способные дать отпор Наполеону, объединились с целью поставить преграду его ненасытному честолюбию; дело Наполеона не является больше делом франции; Европа, наконец, может быть спасена только благодаря самому тесному союзу Австрии и России». Бывший министр императора призывал к сплочению его врагов! Он обвинял властелина в порочности его стремлений. Кому же делались такие признания? Представителю державы, с которой французская армия неоднократно сражалась в прошлом и в близком будущем вновь вступит в бой. Любое законодательство всегда рассматривало подобное поведение должностного лица, пусть даже бывшего, как преступное.

Как же далеко заходил Шарль Морис в своих откровенных признаниях Меттерниху! «Вы никогда не найдете никого более преданного вашему делу, чем я», — говорил он. И посол с с полным основанием сообщал Иоганну Стадиону, австрийскому министру иностранных дел, что Талейран сделал «своей профессией преданность австрийскому двору». Она вначале принимала формы советов, рекомендаций, информаций о действиях Наполеона и его дипломатии. Так, в начале 1806 года князь Беневентский сообщил Меттерниху, что император вынашивает два проекта: раздела Турции (замысел реален!) и экспедиции в Восточную Индию (что-то вроде романа!). Но Австрии необходимо принять участие в обеих акциях. «В один и тот же день должны войти в

Константинополь французы, австрийцы и русские». Посол доверял своему собеседнику. Он писал: «Мне показалось более чем вероятным, что данные, которые сообщил Талейран, полностью соответствуют взглядам императора». Разумеется, в Вене столь необычная информация из Парижа встречала самое серьезное и внимательное отношение, давала богатую пищу для размышлений и выводов.

Сложилась необычная ситуация: отставной министр поддерживал постоянные контакты с официальными иностранными представителями, аккредитованными при императоре французов. Русский посол граф П. А. Толстой сообщал 27 декабря 1807 г. в Петербург, что он «много раз» вместе с Меттернихом консультировался с Талейраном, которого даже именовал «апостолом мира». «Апостол» в беседах с послами открыто, например, осуждал антианглийские высказывания Наполеона. При этом сам характер дипломатических связей был необычным. С одной стороны, встречались и обменивались мнениями русский и французский дипломаты, представлявшие государства, связанные Тильзитскими соглашениям» и стоявшие накануне встречи в Эрфурте, и, с другой — с ними поддерживал доверительные отношения австрийский князь, страна которого вскоре вновь вступила в войну с Францией и Россией.

Талейрана не останавливала и реальная возможность новой вспышки императорского гнева. Наполеон относился настороженно к тесным связям экс-министра с русским послом. «Этот Толстой пропитан всеми идеями Сен-Жерменского предместья и всеми дотпльзитскими предубеждениями старого Петербург ского двора. У франции он видит только честолюбие и в глубине души оплакивает перемену политической линии России, в особенности перемену по отношению к Англии. Быть может, он очень светский человек, но его глупость заставляет меня пожалеть о Моркове. С тем можно было разгона ривать; он разбирался в делах. А этот дичится всего»9. Какая удивительная картина: Наполеон в беседе с Коленкуром, добрым словом вспоминающий А. И. Моркова, отзыва которого он сам же и потребовал. До этого трудности в русско-француз ских отношениях осложнялись действиям С. А. Колычева. И наконец, приехал во французскую столицу П. А.Толстой, не одобрявший союза с Францией.

Так, на протяжении многих лет из сановного Петербурга посылали в Париж официальных представителей, глубоко враж дебных той стране, отношения с которой по долг у дипломатической службы им следовало укреплять. Объяснение может быть только одно. Где-то в душе и разуме царя и его ближайших сотрудников всегда жили ненависть к французской революции гг леденящие кровь воспоминания о казненных народом Людовике XVI гг Марии Антуанетте, хотя якобин екая диктатура уже стала достоянием истории и во франции существовал монархический режим.

Генерал Петр Александрович Толстой, профессиональный военный, участник боевых действий русской армии против французов, действительно враждебно относился к тильзитской политике царя. Предложение поехать в Париж застало его в наследственном имении и привело чуть ли не в отчаяние. Графу пришлось выдержать семейную революцию. Жена на коленях умоляла его не ехать к «врагу рода человеческого». Но Александр I настаивал, подчеркивая, что при Наполеоне ему был нужен не дипломат, а «храбрый и преданный военный». Толстой, скрепя сердце, согласился. «Упрочение тильзитского соглашения вверено было неумелому и враждебному новой политической системе дипломату», — пишет Н.К. Шильдер, известный русский историк. И он замечает: «Меттерних гге замедлил тотчас оценить русскаго посла по достоинству». Прозорливым оказался и Талейран, редко ошибавшийся воценке людей, с которыми он сталкивался. Так образовалось нечто вроде антибонапартистского альянса бывшего министра и двух влиятельных иностранных послов.

Древний город Эрфурт на реке Гера (теперь это территория ГДР) принадлежал Пруссии, но после ее военного разгрома стал военной добычей Наполеона. Эрфурт вовсе не был подготовлен к роли мировой столицы. Извилистые, плохо замощенные улицы не освещались по вечерам. Небольшие, узенькие дома с красивыми лепными фасадами совершенно не подходили для именитых особ. Население к тому же было напугано нашествием солдат маршала Шарля Никола Удино, а затем целой армии чиновников и рабочих. Но вскоре многое изменилось. В княжеском дворце заменили мебель, привезли статуи, картины, вазы, гобелены; новые обои засветились наполеоновскими орлами и пчелами. Засверкал позолотой придворный театр, до этого использовавшийся как сарай. Многие дома стали похожими на дворцы. Все квар тиры были переполнены. Комнаты в 20 городских гостиницах занимали буквально с боем.

Еще бы! Поток королей, князей, принцев, высших государственных чиновников, маршалов и генералов, дипломатов хлынул в небольшой прусский городок, где готовилась встреча двух самых могущественных людей в Европе. Одному из них — Наполеону она была особенно необходима. Поражения французских войск в Испании подорвали его престиж, ослабили международные позиции Франции. В Вене воспряли духом и начали лихорадочно вооружаться. В таких условиях новая демонстрация прочности франко-русского союза приобрела для Наполеона особое значение. Во имя этой цели он не жалел ни времени, ни денег.

Но почему император пригласил в Эрфурт своего бывшего министра, о фронде которого он не мог не знать? Материалами для серьезных обвинений против Талейрана при дворе еще не располагали. О его встречах с иностранными дипломатами в Париже Наполеон знал и в известной мере их санкционировал. Тем самым князь Беневентский получил официальное прикрытие, которое ловко использовал для критики императорской политики. К тому же Талейран оставался великим камергером, и он великолепно справился со своими обязанностями. Замысел Наполеона был осуществлен. Эрфурт превратился в город бесконечных празднеств, зрелищ и балов. Могущество французского владыки получило еще одно зримое подтверждение.

Но главными для Наполеона являлись, разумеется, политические соображения. Он ценил опыт Талейрана, его умение готовить и редактировать важнейшие документы, присущее ему искусство дипломатического маневрирования. К тому же экс-министр участвовал в тильзитской встрече, лично знал царя и его окружение, находился в дружественных отношениях с послом в Петербурге Коленкуром. С его перепиской Талейран ознакомился по поручению императора. Теперь он был в курсе всех дел и мог действовать в соответствии с обстановкой.

Важнейшее место на встрече в Эрфурте (27 сентября—14 октября 1808 г.) занимал австрийский вопрос. Цель Наполеона состояла в том, чтобы запугать Австрию, добиться ее разоружения. Принципиально иной являлась позиция царя. Перед отьездом в ганзейский город он обещал своей матери Марии Федоровне «спасти Австрию». И дискуссия по австрийской проблеме проходила в напряженной обстановке. Не получая уступок, Наполеон терял самообладание. Был момент, когда он бросил шляпу на пол и топтал ее в бешенстве ногами. Александр смотрел на него с улыбкой, молчал и затем спокойно сказал: «Вы резки, а я упрям: со мной гневом ничего не добьешься. Будем разговаривать или рассуждать. Иначе я уезжаю». И он направился к дверям.



Царь не хотел разоружения Австрии и дал лишь устное обещание содействовать признанию австрийским двором «нового порядка вещей» в Испании. «Вся любезность, все предложения и все порывы Наполеона остались бесплодными; перед отбытием из Эрфурта император Александр написал австрийскому императору собственноручное письмо, в котором успокаивал его насчет опасений, внушенных ему эрфуртским свиданием. Это была последняя услуга, оказанная мною Европе еще при Наполеоне, а, по моему мнению, это была услуга и лично ему», — писал Талейран в своих «Мемуарах».

Услуга Европе? Услуга лично Наполеону? Что имел в виду экс-министр внешних сношений? Он направлялся в Эрфурт с твердым намерением поддержать Австрию против наполеоновских козней. Талейран рассчитывал прежде всего оказать влияние на царя, используя как свое личное знакомство с ним, так и содействие Коленкура, с которым поддерживал дружеские и доверительные отношения. А французского посла обхаживали в Петербурге. Он был постоянным участником придворных балов, церемоний, приемов, вечеров в интимном кругу. Коленкур давал военные советы царю. Он даже отказался принять агента французской разведки. Наполеон был взбешен и резко сказал своему представителю: «Вы в России, и оставайтесь в ней французом». Он даже утверждал, что Коленкур «скорее придворный императора Александра, чем посол франции». Но менять своего представителя Наполеон долго не хотел. От него поступала ценная информация, прежде всего военная.

Начиная с декабря 1807 года, когда Коленкур приступил к исполнению своих обязанностей в русской столице, Талейран постоянно с ним переписывался. Но основным вопросам позиции двух дипломатов являлись близкими. Оба они считали, что император должен отказаться от завоеваний, вернуть страну к ее естественным границам. Однако политика не была единственной сферой, в которой единомышленники находили общий язык. Они объединились и в решении одного жизненно важного для Коленкура личного вопроса. Он долго и преданно любил Адриенну де Канизи, представительницу старой дворянской семьи из Нормандии, которую в 13 лет выдали замуж. Она отвечала взаимностью. Влюбленные мечтали создать свою семью. Но император, который в это время сам думал о разводе, не хотел, чтобы разведенная женщина находилась при его дворе. Это был далеко не пер вый случай самодержавного произвола. Однако по просьбе Талейрана Наполеон дважды принимал де Канизи. Появилась надежда на благополучное решение ее семейных дел. Коленкур был счастлив и благодарил Шарля Мориса. Они как друзья встретились в Эрфурте.

Талейран говорил Меттерниху о «своем безграничном влиянии» на Коленкура. Видимо, в этих словах была доля истины. По крайней мере, посол способствовал сближению бывшего министра с П. А. Толстым и, главное, его встречам с царем. По словам Талейрана, Коленкур «внушил императору Александру доверие к себе и заставил его доверять и мне». В Эрфурте князь Беневентскин виделся с царем почти ежедневно, после каждого спектакля, дома у княгини Турн-и-Таксис. Именно здесь он заявил (все историки ссылаются только на один источник — мемуары К. Меттерниха) российскому самодержцу: «Государь, зачем вы сюда приехали? Вы должны спасти Европу, и вы этого добьетесь, только давая отпор Наполеону». Его политику Талейран подверг критике, подчеркнув, что «Рейн, Альпы, Пиренеи — завоевания франции, остальное — завоевания императора». Это была все та же мысль о естественных границах французского государства, исключающих всякое, даже незначительное расширение его территории за счет других стран.

Можно ли говорить о государственной измене Талейрана? Да, несомненно. Являясь доверенным лицом Наполеона на свидании в Эрфурте, он призвал союзную державу к борьбе с Францией. Нетрудно представить себе удивление царя, услышавшего крамольные речи из уст одного из самых близких к Наполеону людей — Талейрана, восемь лет руководившего дипломатической службой Франции, приехавшего в прусский городок с целью укрепления сотрудничества двух империй. Что-то неладное происходило во французском государстве! Явные трещины появились в его фундаменте. Напрашивался только один вывод: царь должен занимать жесткие позиции и не уступать императору французов.

Согласно мнению, распространенному в исторической литературе, Талейран определил позиции Александра I и его окружения на переговорах с Наполеоном. Это несомненное преувеличение. Русская дипломатия и до откровений великого камергера не собиралась выдать Австрию на растерзание наполеоновским маршалам. Безопасность российского государ ства требовала сохранения и укрепления Австрии. Поведение Талейрана лишь укрепило царя в том мнении, которое у него сложилось раньше, до Эрфуртской встречи.

Австрийские интересы Талейран защищал с преданностью верного слуги Франца I. Он регулярно обсуждал свои действия с неофициальным представителем Австрии в Эрфурте генералом Карлом Винцентом. Речь шла прежде всего о проекте русско-французской конвенции, подготовленной Талейраном, в который Наполеон внес две принципиальные поправки. Одна из них давала французскому императору право быть судьей в вопросе объявления Россией войны Австрии, другая предусматривала размещение русского корпуса в районе австрийской границы. Князь Беневентский уговаривал царя устранить из текста «все, что касается Австрии». На этом же настаивал и Коленкур. В итоге поправки Наполеона не увидели света. «Докладывая» в Париже Меттерниху об итогах встречи в Эрфурте, Талейран говорил, что со времени битвы под Аустерлицем отношения России с Австрией никогда не были «более благоприятными», и в Петербурге Коленкур, «полностью преданный моей политической точке зрения (экс-министра)», поддержит все демарши австрийского посла, имеющие своей целью восстановление тесных русско-австрийских отношений. Поддерживая венский двор, Талейран провоцировал новую войну Австрии с Францией. Вскоре так и случилось.

В Эрфурте Наполеон принял решение о разводе с Жозефиной и поручил Талейрану переговорить с царем о возможности женитьбы на одной из русских великих княжен. «Сознаюсь, что новые узы между Францией и Россией казались мне опасными для Европы. По моему мнению, следовало достичь лишь признания идеи этого брачного союза, чтобы удовлетворить Наполеона, но в то же время внести такие оговорки, которые затруднили бы его осуществление. Все искусство, которое я считал нужным применить, оказалось с императором Александром излишним. Он понял меня с первого же слова и понял точио гак, как я хотел», — писал Талейран.

Царь просил об отсрочке ответа. Затем вторая отсрочка — на десять дней. Речь шла о руке Анны, которой едва исполнилось 14 лет. Запросили мнение ее старшей сестры — великой княгини Екатерины Павловны. Она дала согласие, но считала возраст Анны большим препятствием. Затем в Петербурге начали ссы латься па императрицу-мать, не дававшую определенного ответа. И в заключение последовал вежливый, но окончательный отказ Александра.

Талейран утверждал, что он оказался в опале у Наполеона в результате оппозиции его браку с русской великой княгиней. Чистейшая выдумка! Наполеон ничего не знал о двуличном поведении своего «доверенного лица» в Эрфурте. После этого прошло довольно много времени. В начале января 1810 года в беседе с императором Талейран энергично подталкивал его к австрийскому браку. 28 января на чрезвычайном совете в Тюильри Талейран энергично поддерживал инспирированного им официального докладчика, доказывая, что женитьба Наполеона на двоюродной внучке сложившей свою голову на гильотине Марии-Антуанетты оправдала бы Францию в глазах Европы и способствовала бы созданию франко-австрийского союза.

Царь оценил откровенные заявления великого камергера, которые могли стоить тому головы, если бы о них узнал Наполеон. Вместе со своим министром иностранных дел Н. П. Румянцевым Александр относил Талейрана к числу людей, пользующихся его полным доверием. С Румянцевым, приехавшим в Париж в октябре 1808 года для мирных переговоров с представителями английского правительства, у князя Беневентского установились дружественные связи. В Лондоне русскую инициативу не поддержали. Однако Румянцев находился во французской столице более трех с половиной месяцев. Он сообщал царю, что «весьма доволен доверием», которое оказывал ему Талейран — единственное лицо в Париже, с которым он был тесно связан.

Разумеется, Россия и франция являлись союзными державами. Но информация, которой обменивались два министра — бывший и действующий, — далеко выходила за рамки официальных дипломатических отношений и по существу была враждебной Наполеону. Под большим секретом Талейран ознакомил Румянцева с тревожными письмами генерала Жерара Дюрока из Испании и заметил, что Наполеону в этой стране еще предстоит «преодолеть огромные трудности». В мрачных тонах рисовала положение императора французов и его сестра — герцогиня Тосканская, рассказывавшая об антифранцузских выступлениях в Италии. Великий камергер показал русскому министру и полученную им от Фуше брошюру Педро Севальоса, враждебную Налолеону. Таким образом, окраска сведений, сообщенных Талейраном Румянцеву, не вызывала никаких сомнений: она была резко антибонапартистская.

Талейрана интересовали австрийские дела. И он хорошо знал, что именно они и являлись предметом бесед Румянцева с Наполеоном. Он обрушивался на австрийцев, требовал их разоружения, угрожающе заявлял: «Австрия хочет пощечины, я дам ей по обеим щекам»; «я поколочу Австрию паткой». Император «несколько раз давал понять, что должен склониться к войне с Австрией», — сообщал Румянцев Александру I. Нужно ли говорить о том, какой интерес представляла такая информация, полученная от Талейрана, для Меттерниха?

И не только для австрийского посла. Эти сведения, несомненно, становились известными как Талейрану, так и министру полиции Жозефу фуше. «В настоящее время у них одинаковые цели и средства их достижения», — сообщал 4 декабря 1808 г. Меттерних в Вену. Он считал, что Талейрану нужно было «активное содействие» Фуше, а последнего привлекали политические концепции князя. Сближение двух государственных деятелей, на протяжении длительного времени даже не разговаривавших друг с другом, явилось настоящей сенсацией. Это было выражение серьезных антибонапартистских сдвигов в кругах крупной буржуазии и новой аристократии, напуганных авантюризмом «корсиканца», недосягаемой мечтой которого являлось мировое господство.

Принято считать, что Талейран и Фуше стояли на двух крайних полюсах, представляли собой, но словам Дафа Купера, «замечательную противоположность». Это — преувеличение, хотя различия, несомненно, были значительными. Шарль Морис родился в семье наследственных дворян, Жозеф — в семье купцов и моряков. Первый стал епископом и при желании мог получить кардинальскую шапку, второй добился в конгрегации ораторианцев, занимавшейся католическим воспитанием во франции, скромной должности монастырского учителя, преподавателя математики и физики. Талейран был представителен, изыскан, вежлив. Его многочисленные любовные истории, часто раздутые и преувеличенные молвой, снискали ему репутацию любимца прекрасного пола. Иным видели окружающие фуше. Худой, почти бесплотный, с резкими чертами узкого, костлявого лица и холодными глазами, как правило, небрежно одетый, он производил неприятное, отталкивающее впечатление. Зато он обладал достоинствами верного мужа уродливой женщины и нежного отца. В годы революции бывший епископ Отенский занимался чистой политикой и делал деньги. Он не испачкал свои руки кровью. А вот бывший учитель-ораторианец сначала голосовал за казнь Людовика XVI, а затем безжалостно расстреливал из пушек и посылал на гильотину восставших горожан Лиона, чтобы они, как говорили в те времена, «выкинули свои головы в корзины».

Различия между двумя людьми немалые! Но многое их сближало. Оба стали миллионерами и представителями новой, наполеоновской аристократии: один — князь Беневентский, другой — герцог Отрантский. Оба занимали важнейшие министерские посты и другие государственные должности, вошли в состав ближайшего окружения императора. И Талейран, и Фуше выше всего ценили деньги и реальную власть. Ради этого они овладели унизительным искусством безропотного приспособления к вкусам, взглядам и намерениям диктатора, равнодушного и безграничного терпения, научились молча сносить самые грубые оскорбления. Враги-друзья являлись выдающимися режиссерами и актерами политических спектаклей. Об одном из них Наполеон сказал: «Интрига была так же необходима Фуше, как пища: он интриговал всегда, везде, всеми способами и со всеми». Разве эти слова не относятся полностью и к Талейрану?

20 декабря 1808 г. «весь Париж» толпился на большом приеме у Талейрана в особняке Матиньон на улице Варенн. Все, как обычно, шло по заранее установленному порядку. Вдруг он был неожиданно нарушен. Взгляды присутствующих с удивлением обратились к запоздалому гостю: это был Фуше. Хозяин дома торопливо бросился к нему, подхватил под руку («порок, опирающийся на преступление», — вспомним слова Шатобриана), и они долго прогуливались по салонам, оживленно беседуя. Талейран и фуше помирились! Что-то серьезное готовится против императора — таково было всеобщее мнение. «Когда между кошкой и собакой вспыхивает такая внезапная дружба, значит она направлена против повара», — заметил Стефан Цвейг.

Да, конечно, дружба соперников была «направлена против повара». Речь не шла о заговоре, государственном перевороте с его традиционным сценарием: тайными передвижениями солдат, ночными выстрелами, ссылками неугодных лиц в места отдаленные и нездоровые. Талейран и фуше были слишком осторожными (до трусости) и эгоистичными (до самообожания) людьми. Родственной им душой обладал и Меттерних. Австрийский дипломат прекрасно понимал своих единомышленников и поэтому писал: «Они находятся в положении пассажиров, которые, видя рукоятку руля в руках сумасбродного кормчего, способного опрокинуть судно на рифы, отыскиваемые им без какой-либо необходимости, готовы тогда взя гь в свои руки бразды правления, когда угроза их собственному спасению будет большей, чем раньше, и в тот момент, наконец, когда первый удар по кораблю низвергнет самого рулевого». Сказано метко и точно!

Правда, друзья ждали не «падения рулевого», а его возможной гибели в Испании, куда Наполеон выехал 29 октября, через десять дней после возвращения из Эрфурта. Разве не гибли его маршалы и генералы на поле брани? Достаточно вспомнить имена Сулковского и Мюирона, Жубера и Дезе. В ходе народной войны императора могли подкараулить не только шальная пуля, но и нож испанского патриота Следовало серьезно и своевременно задуматься о наследовании власти (иными словами, о собственной безопасности, о своей судьбе и своих доходах).

Искали ли Талейран и Фуше союзников? Казалось, возмож ности у них для этого имелись немалые. Кризис режима породил многочисленную фронду. Свое недовольство и тревогу в узком кругу выражали даже такие близкие к Наполеону люди, как друг его молодости бессменный морской министр Дени Декре, маршалы Жан Журдан и Жан Ланн. Но выбор пал на Иоахима Мюрата. Фуше поддерживал с ним дружественные связи. Талейран рассчитывал использовать слабости Мюрата и его жены Каролины, сестры Бонапарта: их непомерное тщеславие, ненасытную жажду власти и денег.

Задача Мюрата состояла в том, чтобы по первому сигналу выехать в Париж. Но письмо, отправленное ему Талейраном, попало в руки Евгения Богарне, вице-короля Италии, сына Жозефины. Его предупредил руководитель почтового ведомства Антуан Лавалетт, в прошлом один из адъютантов Наполеона, женатый на его племяннице (счастливый брак: в 1815 г., после «ста дней», она спасла жизнь своему супругу, приговоренному к смертной казни, — он сбежал из тюрьмы в ее одежде). В Мадрид поступили тревожные сведения и от архиканцлера Камбасареса, и даже от матери-императрицы.

К внутренним трудностям прибавились внешние. Король Баварии сообщил французам новые данные о вооружении Австрии, о мобилизации ландсвера. Австрийская империя быстрыми темпами готовилась к войне. В таких условиях Наполеон неожиданно решил вернуться в Париж.

16 января 1809 г. император выехал из Вальядолида и уже 23 января в 8 часов утра прибыл в Тюильри. Выстрел пушки у Дома инвалидов известил парижан о его приезде. Вскоре дворцовая жизнь, казалось, вошла в свою обычную колею, и ничто не предвещало бури. Но буря разразилась.

В субботу 28 января Наполеон созвал трех высших сановников Империи — Кабасареса, Лебрена, Талейрана и двух министров — Фуше и Декре. Вначале он говорил, что лица из его окружения должны быть выразителями его мыслей и намерений (измена имеет место уже в тот момент, когда они начинают в чем-либо сомневаться!), а затем обрушил поток грубых ругательств на Талейрана.

«Вы вор, подлец, человек без веры, вы. не верите в бога; вы всю свою жизнь не исполняли свой долг, вы предали, обманули всех; для вас нет ничего святого, вы бы продали своего отца». Талейран стоял молча, неподвижно, облокотившись, щадя больную ногу. Мертвенная бледность покрыла его щеки. А император обвинял его в провоцировании войны в Испании, в трагической судьбе герцога Энгиенского. «Каковы ваши планы? Чего вы хотите? На что вы надеетесь? Осмельтесь же сказать это! Вы заслуживаете того, чтобы я вас сломал, как бокал! Я в состоянии это сделать, но я вас слишком презираю, чтобы утруждать себя», — гремел раздраженный голос Наполеона. Молча князь Беневентский медленно направился к выходу. Утверждали, что он тихо процедил сквозь зубы только одну фразу: «Как жаль, что столь великий человек так плохо воспитан». Ожидали ареста или ссылки Талейрана. Ничего подобного не произошло. По каким-то необъяснимым мотивам император щадил своего бывшего министра. Он лишил его лишь звания великого камергера. Но месть оскорбленного аристократа была неизмеримо более коварной и опасной.

Талейран стал платным австрийским агентом. Уже 29 января он посетил Меттерниха и заявил ему, что «считал своим долгом вступить в прямые отношения с Австрией». Бывший министр без обиняков поставил вопрос о шпионской зарплате. Австрийский посол немедленно обратился в Вену с просьбой направить ему 300—400 тысяч франков. «Какой бы крупной ни показалась эта сумма, она значительно меньше жертв, к которым привыкли, а результаты ее использования могут быть громадными»,— писал Меттерних.

В Вене информация из Парижа произвела впечатление разорвавшейся бомбы. Правда, здесь уже не раз — и широко — платили Талейрану. Но еще никогда его не видели в жалкой роли постоянного штатного шпиона. Это было что-то новое! На всякий случай, решили вначале заплатить только 100 тысяч франков, но в то же время сообщили, что послу дается карт-бланш и ему не следует останавливаться перед расходами, «если речь пойдет о реальных, существенных услугах, а не о пустопорожних обещаниях». Вскоре выяснилось, что услуги стоили денег, и больших.

1 февраля Талейран сообщил Меттерниху, что генерал Удино получил приказ выступить со своими войсками в направлении Аугсбурга и Ингольштадта. Он советовал австрийцам подготовиться к войне и, главное, «не терять времени», так как «всякая иллюзия была бы преступной». В марте из того же источника Меттерних получил последнюю по времени дислокацию французской армии, подробное описание состояния всех ее частей, другие, весьма точные военные данные, донесения Коленкура из Петербурга и Андреосси — из Вены. Одновременно работодатель и его платный агент договорились, что в случае франко-австрийской войны они используют для связи Франкфурт, где правил князь-примас (высший политический и религиозный пост) Карл Дальберг.

На этот раз война с Австрией принесла много неожидан ностей Наполеону. После ее начала, в апреле 1809 года, австрийцы одержали ряд побед, заняли Мюнхен и Регенсбург, в мае под Асперном и Эслингом нанесли поражение французской армии. Однако исход войны был решен в пользу Франции в июле в итоге знаменитой битвы под Ваграмом.

14 октября в Вене был подписан мирный договор, по которому Австрия теряла свои юго-западные и восточные провинции, выплачивала контрибуцию в 85 миллионов фран ков и сокращала свою армию до 150 тысяч человек. Договор распространялся и на Россию как на союзницу франции.

Но отношения между союзниками оставляли желать лучшего. Они переживали очередной кризис. Царь и его окружение не хотели вести активные наступательные действия против австрийцев. Армия генерала С. ф. Голицына неторопливо продвигалась по территории Галиции. Наполеона возмущала такая тактика, смысл которой он прекрасно понимал. Но Александр I считал, что раздражение. в Париже лучше, чем «если бы мы слишком усердно помогали уничтожить Австрию». Усиление наполеоновской империи тревожило военного министра М. Б. Барклая-де-Толли и А. Н. Салтыкова, товарища министра иностранных дел. В среде дворянства, высших военных руководителей и чиновников, в других слоях русского общества нарастало недовольство союзом с Наполеоном.

Но существовало и другое течение, считавшее сохранение сотрудничества с Францией «пока еще выгодным и необходимым для спокойствия империи» (слова А. Б. Куракина, сменившего в ноябре 1808 г. П. А. Толстого на посту российского посла в Париже). Таких же взглядов придерживались министр иностранных дел Н. П. Румянцев, известный реформатор, доверенное лицо и советник Александра I, М. М. Сперанский, оказывавший большое влияние на внешнеполитические дела. Они сохраняли доверительные отношения с Талейраном. «Все, что Вы, князь, пишите мне о государе-императоре, очень хорошо. Мы часто в наших беседах говорим о вас. Он высоко ценит Ваши таланты и считает, что было бы весьма полезным использовать их», — говорилось в письме Румянцева от 14 нюня 1809 г.

И «таланты» бывшего министра внешних сношении русские дипломаты использовали с немалой пользой для себя: по разным проблемам, в различное время. Особое внимание уделялось австрийским делам. Они очень интересовали обе стороны. «Князь Беневентский не думает, что низвержение австрийской державы сообразуется с интересами самой франции. Он считает нужным сохранить ее, позволить ей вех становить свои силы и престиж», —сообщал А. Б. Куракин. Это мнение после битвы при Ваграме (письмо датировано 16 августа 1809 г.) разделял и Куракин, отражая настроения, существовавшие в Петербурге.

Талейран поддерживал связи не только с царским послом в Париже, но и с другими русскими представителями и в их числе с ротмистром (капитаном, вскоре ставшим полковником) А. И. Чернышевым, любимцем и доверенным лицом Александра. Это был молодой, энергичный, смелый и красивый офицер (в Париже дамы восхищались его «осиной талией» и «китайскими глазами»). Он исполнял роль посыльного у двух императоров и часто сновал между Парижем и Петербургом. Только на протяжении 1809 года Чернышев ездил к Наполеону четыре раза. Он проделал путь из Байонны и обратно, из конца в конец Европы, с фантастической для тех времен скоростью — за 34 дня. В битве при Ваграме царский гонец не отходил от Наполеона, осыпавшего его своими милостями.

Двери всех аристократических домов в Париже распахивались перед русским офицером. А это был ловкий и опыт ный разведчик. Он имел своих агентов в военном министерстве и с их помощью получал и направлял в Петербург подробные сведения о расположении войск Франции и ее союзников. «Искусный человек», как писал о Чернышеве Н. П. Румянцев, в течение ряда лет присылал ценнейшую информацию о французских вооружениях, считая новую войну между Россией и Францией неизбежной. Особенно активную деятельность полковник развернул в 1811 году. Французам удалось, однако, хотя и с большим трудом, раскрыть тайные связи русского разведчика в Париже. В феврале 1812 года он покинул францию и принимал активное участие в войне с Наполеоном, а впоследствии стал князем, генерал-адъютантом и военным министром.

Но все эти метаморфозы произойдут с Чернышевым зна чительно позже. А в 1810 году к Талейрану с рекоменда тельным письмом от Коленкура прибыл молодой русский офицер. Его обласкали. Он часто бывал в доме у бывшего министра, обедал с ним и Бертье (принцем Невшательским), имевшим прямое отношение к военным делам. Обсуждались, разумеется, актуальные политические вопросы. Особое внимание в своих донесениях в Петербург Чернышев обращал на два главных совета, которые дал ему герцог Беневентский: сближение России с Австрией и прекращение войны с Турцией, начавшейся еще в конце 1806 года.

Свои взгляды Талейран подробно развивал в доверительных беседах с Карлом Васильевичем Нессельроде, приехавшим в Париж в качестве советника русского посольства в марте 1810 года (впоследствии он занимал посты министра иностранных дел и канцлера). Новый советник явился к Талейрану и заявил ему: «Я прибыл из Петербурга; официально я состою при князе Куракине, но я аккредитован при вас. Я состою в частной переписке с императором и привез вам письмо от него».

Так князь Беневентский стал советчиком и осведомителем царя через посредство К. В. Нессельроде и М. М. Сперанского. Этой связи придавалось в Петербурге большое значение и она держалась в столь строгой тайне, что даже посол А. Б. Куракин и министр Н. П. Румянцев не знали о ее существовании.

Вскоре после приезда в Париж Нессельроде направил в Петербург важный документ императорской канцелярии — записку о политике Франции в отношении России и просил использовать ее «с крайней осторожностью, так как, если бы Коленкур получил о ней малейшие сведения, два человека были бы расстреляны и этот драгоценнейший источник иссяк бы навсегда». Своим осведомителям Нессельроде щедро платил. Он просил дополнительно перевести ему 30—40 тысяч франков через банки Лафитта и Перего. Последний пользовался особым доверием во всем деловом Париже, так как его дочь была замужем за маршалом Огюстом Мармоном, герцогом Рагузским.

Талейран ознакомил русского дипломата с несколькими записками, подготовленными для Наполеона. Но это была мелкая, второстепенная деталь сотрудничества. Как писал Нессельроде, его цель состояла в том, чтобы «установить прямую переписку с императором Александром через посредство М. Сперанского, который пользовался тогда его полным доверием». Советник русского посольства в Париже был действительно «аккредитован» при князе Беневентском. Чем объяснялась такая необычайная, исключительная мера? С каждым месяцем все более реальной становилась угроза войны Франции против России. Царю и его окружению необходимо было выработать стратегическую и тактическую линию в сложной международной обстановке в Европе и в Азии. Опыт и знания Талейрана, его обширная информация (он получал сведения также и от Фуше), его отрицательное отношение к новым завоевательным планам Наполеона, доверительные связи с Александром — все эти обстоятельства придавали особое значение мнениям, оценкам, суждениям экс-министра внешних сношений. И его законспирировали самым тщательным образом. В переписке Нессельроде Талейран скрывался под кличками «кузен Анри», «Та», «Анна Ивановна», «наш книготорговец», «юрист».

Что Талейран рекомендовал царю? Во-первых, «мир с Портой возможно быстрее и любой ценой». Он считал, что за тяжная война с турками связывала русскую армию, подрывала финансы России и давала «реальные выгоды только франции». «Кузен Анри» не останавливался перед крайними формулировками, видя в мире с Турцией «спасение» для русского государства.

Во-вторых, князь Беневентский сохранял свои австрийские симпатии. Он предлагал заключить австро-русский оборонительный союз на следующих условиях: отказ России от притязаний на Молдавию и Валахию, создание оборонительной линии, идущей от Балтийского моря но границам Пруссии, затем через Саксонию до Богемии и Австрии. Нарушение Наполеоном запретной зоны означало бы войну с Австрийской и Российской империями.

В-третьих, Талейран предлагал русской дипломатии решить ряд важных вопросов. Среди них: переговоры с Англией о сотрудничестве и субсидиях; «спасение» Пруссии; достижение «уверенности» в отношениях со Швецией; создание под эгидой России польского королевства, противостоящего Франции; отказ от обязательств Тильзита; восстановление торговли со всеми странами.

«Книготорговец» советовал «не показывать беспокойства», проявлять «твердость и смелость во всех объяснениях с Францией», воспользоваться мирной передышкой, чтобы «стать сильными». Талейран указывал на необходимость укрепления русских финансов и выражал свое удовлетворение тем, что в Петербурге разделяли его идеи в этой области.

Особое место в донесениях Нессельроде занимал, разумеется, вопрос о перспективах русско-французских отношений. Он писал уже в сентябре 1810 года: «Возможность войны между Россией и Францией стала с некоторого времени темой всех бесед в Париже». «Кузен Анри» считал, что «буря не раз разится, пока будет идти война в Испании», но вместе с тем, учитывая огромные военные и материальные возможности Наполеона, не исключал и возможности боевых действий на двух фронтах. На вопрос о сроках нападения французов на Россию «кузен» дал весьма близкий к истине ответ: апрель 1812 года.

Итак, благородное служение правому делу защиты России от наполеоновской агрессии? И никакой корысти? Нет, Та лейран был верен себе. В личном письме царю от 15 сентября 1810 г. он просил полтора миллиона франков в долi с туманным обещанием вернуть эту сумму, «как только обсто ятельства изменятся». С точки зрения придворного этикета это был более чем бестактный шаг. В этом же беспрецедентном документе он просил о переводе денег банкиру Бетману, занимавшемуся русскими и австрийскими финансовыми операциями, и отправке соответствующего сообщения русскому генеральному консулу в Париже К. И. Лабенскому. ото уже было слишком! Низвести его императорское величество до уровня простого клерка. Бесцеремонному «кузену» ответили из Петербурга сухим и жестким отказом, а его письмо не сожгли, а бережно сохранили.

Одни двери закрылись, но предприимчивый дипломат но пробовал войти в другие. Вскоре после своего неудачного обращения к царю Талейран предложил Нессельроде поста вить в Петербурге вопрос о введении практики лицензии на торговлю с Англией, как это делал сам инициатор континентальной блокады — Наполеон. Заботясь о своих интересах, князь Беневентский хотел бы первый получить несколько таких лицензий без указания названий кораблей и имен их капп танов. Эта скромная операция не могла, конечно, полностью компенсировать полтора миллиона франков, в выплате которых отказал Талейрану Александр I.

В Петербурге денег «кузену Анри» не дали, но к его советам внимательно прислушивались. Возможно, их значение не следует переоценивать. Но тем не менее, несомненно, что действия русской дипломатии по многим важным вопросам совпали с предложениями Талейрана, о которых сообщил парю Нессельроде. Бухарестский мирный договор, положивший конец русско-турецкой войне, удалось подписать 28 мая 1812 г. в результате дипломатического искусства фельдмаршала М. И. Кутузова. Россия получила Бессарабию, но вернула Турции Молдавию и Валахию. С Австрией было заключено тайное устное соглашение, по которому она обязалась не вести активных военных операций против русской армии. Пруссия ограничивалась тем, что выдвинула к границам наблюдательный корпус. Швеция стала союзницей России. Были восстановлены русско-английские дипломатические отношения. «Моя дипломатия должна была бы сделать для меня половину кампании (военные действия против России), а она почти не думала об этом», — сетовал император французов.

Война с Россией закончилась сокрушительным поражением Наполеона. «Это начало конца». Такие слова приписывали Талейрану. Ход событий их полностью подтвердил.